Укус

Утро началось с того, что Саймон не смог встать с первого раза.

Он сел на кровати, переждал, пока комната перестанет плыть, и только потом поднялся — по частям, как поднимаются старики. Вчерашний день догнал его ночью: ныл живот, гудела голова, руки были ватными. Завтрак он даже не стал накладывать — от запаха еды к горлу подкатывало.

Телефон звякнул, пока он пил воду мелкими глотками. Эш: «Как ты?» Саймон написал: «Живой». Ответ прилетел мгновенно: «Напиши вечером, как доберёшься. Это не просьба». Он отправил: «Ок» — и почему-то ещё несколько секунд держал телефон в руке.

Велосипед он всё-таки вывел. Несколько дней назад, после пар, он нашёл его на университетской велопарковке с погнутым задним колесом. Какие-то придурки, видимо, развлекались, пока велосипед стоял у стойки; кто именно, Саймон так и не узнал. Дома он долго возился с ободом и спицами: выправлял, снова раскручивал, смотрел, как колесо уходит вбок. Стало лучше, но убрать восьмёрку до конца не получилось. Цепь проворачивалась со скрипом, однако десять минут до кампуса эта развалина ещё должна была выдержать — а идти полчаса пешком сегодня было выше его сил. Он ехал медленно, по самому краю дороги, и следил не столько за дорогой, сколько за собой: чтобы картинка перед глазами не поплыла, чтобы руки держали руль. Встречный холод немного помогал.

Крейга в университете не было.

Никто ничего не объявлял. Просто его не было — ни у шкафчиков, ни в столовой, ни в спортзале, и место, где он обычно стоял, так и осталось пустым: занять его никто не рискнул. Саймон отметил это боковым зрением, автоматически. Вчерашнее заявление лежало где-то в столе директора. Может, машина уже поехала. Может, Крейг просто проспал. Саймон запретил себе засчитывать это как победу — рано.

Джейкоба он не видел. На этот раз — не потому, что не смотрел. Потому что сделал для этого всё.

Карту этого человека Саймон знал наизусть: где тот паркуется, через какой вход заходит, у каких шкафчиков собирается его свита, в котором часу спортзал. Он собирал эту карту не один год — и далеко не всегда затем, чтобы исчезнуть. Иногда он знал, что нужно свернуть раньше, — и не сворачивал. Задерживался у шкафчика на несколько секунд дольше, медлил у нужной двери, пока знакомый смех не становился ближе. Для каждого такого случая находилось объяснение: заел замок, задумался, просто не успел уйти. Он заранее опускал глаза и вжимался в стену, делал всё, чтобы его не тронули, — но уходил только после того, как взгляд Джейкоба находил его. Иногда хватало одного взгляда. Иногда — имени, брошенного лениво, с насмешкой. Его видели. Он существовал. Самая грязная часть его тайны заключалась в том, что Саймон знал это расписание слишком хорошо, чтобы верить собственным объяснениям.

Сегодня карта работала на выход. Чужие лестницы. Задние ряды у второго выхода. Обед он пропустил — в столовую соваться было нельзя, да и есть не хотелось. Дважды за день, поймав в конце коридора красно-белое пятно, он сворачивал за секунду до поворота. Оба раза после этого приходилось стоять у стены и пережидать: сердце срывалось в галоп, от галопа темнело в глазах. Тело не тянуло даже такую войну. Он вёл её всё равно.

После последней пары он поднялся на третий этаж — медленно, держась за перила — в пустую аудиторию с окнами на парковку. Машина Джейкоба стояла у главного входа, поперёк разметки. Ждала. Саймон выждал двадцать минут, спустился по служебной лестнице и вышел через задний двор, мимо мусорных баков, к стойке у дальнего корпуса, где утром оставил велосипед.

Через несколько кварталов колесо доломалось: восьмёрку повело в разнос, обод застучал по асфальту. Саймон слез и повёл велосипед за руль. До дома оставалось полчаса. На целом колесе он проехал бы их за десять минут.

А дорога от университета до его дома была одна.

Вечер с самого начала был пасмурным. Небо висело над дорогой низким серым пластом, но до сих пор не проронило ни капли. Пока Саймон тащил велосипед, он раз за разом косился вверх, будто с небом можно было договориться: только не сейчас. Только бы успеть до дома.

Звук двигателя он услышал на середине пути. Оборачиваться было не нужно. Джейкоб знал его расписание; прождав у главного входа и поняв, что его обошли, он выехал на единственную дорогу.

Машина поравнялась с ним и сбросила скорость до его шага. Стекло опустилось. Из салона дохнуло сухим теплом.

— Садись, — сказал Джейкоб. — Подвезу.

Внутри щёлкнули разблокированные двери.

Первая капля ударила Саймона по руке, лежавшей на руле. Крупная, ледяная. Вторая попала в висок, третья скользнула за ворот. Его передёрнуло так резко, что спину свело под толстовкой; пальцы сами стиснули резиновую рукоятку. Ослабевшее тело поняло раньше головы, что будет через несколько минут: мокрая ткань, крупная дрожь, темнота по краям зрения. Оно тянулось к теплу открытого салона, к возможности сесть и перестать держать себя на ногах.

Саймон перехватил руль крепче и продолжил идти.

Дождь ещё не пошёл по-настоящему. Он только расставлял на асфальте редкие тёмные точки.

— Саймон. — Во второй раз имя прозвучало ниже. Большой палец Джейкоба отбивал по рулю короткую дробь. — Не веди себя как ребёнок.

— Отстань от меня, — сказал Саймон, не поворачивая головы. — Едь к Присцилле.

Машина отстала на полкорпуса.

Большой палец на руле замер. При имени Присциллы у Джейкоба один раз дёрнулась щека. Он повернул голову; губы разомкнулись, будто ответ уже был готов, — и снова сомкнулись. Грубость его не удивила бы — Саймон огрызался и раньше. Он не ожидал, что тот просто откажется: без оправданий, без торга, как человек, которому позволено решать. За три года Саймон ни разу не видел, чтобы Джейкобу приходилось подбирать ответ на его слова.

Потом Джейкоб посмотрел вперёд.

Машина без рывка ушла на несколько метров дальше. Красные стоп-сигналы легли на мокнущий асфальт. Джейкоб ровно подвёл её к краю дороги, поставил на ручник, заглушил двигатель. Каждое движение — отдельно, без спешки. Дверь он закрыл почти беззвучно.

От этой тишины сердце Саймона наконец ударилось о рёбра.

Джейкоб пошёл навстречу. Не торопясь. Пока он пересекал разделявшие их метры, дождь успел покрыть его плечи тёмными пятнами, пригладить волосы ко лбу. Лицо стало неподвижным — не спокойным, а запертым.

Он остановился перед Саймоном, перекрыв дорогу.

— Повтори.

— Ты слышал.

Саймон потянул велосипед в сторону. Джейкоб сместился вместе с ним.

— Садись в машину.

— Нет.

Саймона уже трясло — от холода, слабости или страха, он не различал. Толстовка темнела на плечах и тяжелела с каждой каплей. Голос не дрогнул.

Взгляд Джейкоба прошёлся по его лицу, по побелевшим пальцам на руле, по перекошенному колесу.

— Ты еле стоишь.

— Не твоё дело.

— Я приехал за тобой.

— Я тебя не звал.

Между ними остался только шорох дождя. Капли участились, застучали по крыше машины.

Джейкоб протянул руку к велосипеду.

— Не трогай, — сказал Саймон. — Это моё.

Пальцы Джейкоба сомкнулись на руле рядом с его пальцами. Несколько секунд они держались за него вдвоём. Потом Джейкоб дёрнул на себя. Рукоятка провернулась в ладони Саймона, содрав кожу. Он не успел перехватить: Джейкоб уже взял велосипед за раму, одним коротким движением поднял и отбросил с дороги.

Металл грохнул о камни в канаве. Заднее колесо продолжало крутиться, разбрызгивая воду с обода.

— Зачем?! — Саймон шагнул следом, и ровный голос наконец треснул. — Зачем ты это сделал?! Отец убьёт меня за велик!

— Я куплю тебе новый.

Сказано было так просто, что внутри у Саймона вместо холода полыхнуло жаром.

— Ты ничего не понимаешь.

Он рванулся к канаве, но Джейкоб перехватил его поперёк тела и дёрнул назад. Обе руки сомкнулись за спиной Саймона, прижали к чужой груди. Он упёрся кулаками, толкнул раз, другой. Джейкоб не отпустил.

Пока он вырывался, редкие капли успели слиться в сплошной дождь. Вода забила глаза, потекла в рот, и Саймон уже не понимал, что на лице — дождь, а что нет.

— Пусти! — Голос сорвался в хрип. — Пусти меня!

Он бился в чужих руках уже не силой — отчаянием.

— Тебе всё равно, чего я хочу! Ты её целуешь — там, перед всеми. Потом меня — где никто не видит. А когда дверь открывается, швыряешь меня на пол. И теперь опять приезжаешь, приказываешь… Я так больше не могу. Слышишь? Не могу!

Слова выходили кусками, вместе с воздухом. Всё, что он держал эти дни, прорвалось разом — палата, коридор, толчок в грудь, три года чужих рук. Саймон колотил кулаками по чужой груди и уже сам не понимал, вырывается или держится.

Джейкоб не перебивал. На словах «швыряешь меня на пол» руки вокруг Саймона на мгновение ослабли — и тут же сомкнулись снова, ещё крепче. Саймон чувствовал под кулаками чужое сердце. Оно билось быстро, тяжело, совсем не так, как звучал голос Джейкоба, когда тот наконец ответил:

— Мне всё равно.

Одна ладонь поднялась к затылку Саймона, пальцы впились в мокрые волосы.

— Ты мой.

Джейкоб накрыл его рот своим — резко, с нажимом, словно чужое «нет» можно было вдавить обратно.

Первое мгновение Саймон не сопротивлялся.

Тело узнало старый приказ раньше сознания: замри. Сожмись. Переживи. Кулаки, только что колотившие чужую грудь, застыли между ними; плечи сами подались внутрь. Под рёбрами уже раскрывалась привычная пустота — та, куда можно было уйти, оставив Джейкобу тихое, послушное тело. Отец научил. Джейкоб закрепил.

Так было проще. Так он выживал всегда.

Но сквозь эту пустоту снова прозвучало: «Ты мой». Не признание. Приговор, в котором его «пусти» ничего не значило. Если Саймон сейчас исчезнет, Джейкоб заберёт себе и эту секунду — как забирал все остальные — и сам решит, что она означала.

Сопротивление не пришло вспышкой. Саймону пришлось выбрать его — вопреки страху, привычке, каждой клетке, выученной подчиняться.

Саймон разжал кулаки.

Не потому, что сдался.

Руки ему больше не были нужны.

Саймон укусил его.

Не дёрнулся зубами случайно, не прикусил губу в попытке освободиться — вцепился намеренно, резко, со всей злостью, которую не смог выкричать. Зубы сомкнулись на нижней губе Джейкоба. В его глазах поверх боли вспыхнуло оскорблённое неверие. На одно короткое мгновение он выглядел не разъярённым, а растерянным: Саймон посмел. Джейкоб захрипел сквозь стиснутый рот, но Саймон ещё мгновение не отпускал. В этом укусе оказалось всё разом: каждый толчок, каждый удар, каждый раз, когда Джейкоб хватал его так, будто имел на это право. Саймон хотел, чтобы ему было больно. Хотел хотя бы один раз увидеть след не на собственном теле.

Джейкоб отпрянул со сдавленным вскриком, зажимая рот. Между пальцами почти сразу протекла тёмная струйка. Дождь разбавлял кровь, тянул её по подбородку, смывал на шею и ворот футболки. На секунду Джейкоб просто смотрел на собственную ладонь, словно не сразу понял, что кровь — его.

Потом поднял голову.

И в глазах у него поднималась ярость.

Знакомая.

Та, с которой всё всегда начиналось: желваки, побелевшие костяшки, полшага вперёд. Саймон увидел это раньше, чем Джейкоб успел что-либо сделать, и тело само приготовилось к привычному продолжению — мышцы живота напряглись, плечи едва заметно поднялись, будто заранее пытаясь принять удар.

Но на этот раз Саймон не отступил.

— Давай. — Он стоял перед ним, мокрый насквозь, с трясущимися губами. — Бей. Как ты всегда это делаешь. Ну?!

Ответа он не услышал.

Звук пропал — разом, как выдернутый шнур. Дождь ещё падал, но падал беззвучно. Колени подогнулись. Последним, что Саймон увидел, была ярость на чужом лице — не успевшая превратиться ни во что.

Успел Джейкоб.

Он поймал его рефлекторно, раньше, чем понял, что ловит, — и обмякшее тело повисло у него на руках всем весом сразу.

— Саймон. — Он встряхнул его, несильно. — Саймон!

Голова качнулась и легла ему на плечо. Ярость слетела, как сдёрнутая простыня, — под ней оказался голый страх. Джейкоб наклонился к чужому лицу и замер, пока не почувствовал у щеки дыхание. Слабое, ровное. Живой.

Больница. Удар в живот. Ночи почти без сна. И эта истерика под дождём — последней каплей. Тело Саймона предъявило счёт за всё разом — посреди дороги, в руки единственному человеку, который оказался рядом. Или который сделал всё, чтобы оказаться.

Кровь с разбитой губы сорвалась и упала Саймону на воротник. Метка на метку.

Джейкоб поднял его на руки — целиком, одним движением. Саймон оказался страшно лёгким; он нёс его три шага до машины и не мог уложить в голове эту лёгкость. Столько лет он имел дело с этим телом — и ни разу его не поднимал.

В канаве, задрав колесо, лежал велосипед. Джейкоб скользнул по нему взглядом, усаживая Саймона в пассажирское кресло, — и отвернулся.

За рулём он развернулся в сторону больницы — и через два квартала сбросил скорость.

Больница. Саймон сбежал оттуда через день и сказал, что не вернётся. Домой в таком виде тоже просил его не везти: отец не должен был узнать ни о палате, ни о том, почему он туда попал. Джейкоб помнил оба отказа. Адрес Саймона он знал. Пальцы сжались на руле: и больница, и дом означали сделать именно то, чего Саймон просил не делать.

На следующем перекрёстке он развернулся ещё раз.

«У меня».

Слово решило всё — и всё выдало. Потому что под страхом, под дождём, под вкусом собственной крови сидело гадкое, честное до тошноты: он вёз Саймона к себе, и часть его была этому рада. Понадобилось только одно: чтобы Саймон перестал быть в сознании.

Дом встретил их темнотой и тишиной — сегодня в нём не было никого. Джейкоб внёс его по лестнице на руках, толкнул дверь спальни плечом и уложил на тёмное бельё — мокрого насквозь, чужого здесь всем, от кроссовок до лица.

Телефон завибрировал в кармане. Присцилла: четыре пропущенных, два сообщения. Джейкоб перевернул его экраном вниз и положил на комод.

Мокрое нельзя было оставлять. Он повторил себе это дважды, расстёгивая молнию на чужой толстовке.

Он приподнял Саймона за плечи — голова доверчиво откатилась ему на предплечье — и стянул толстовку вместе с футболкой, по одному рукаву, поддерживая, как держат то, что уже один раз разбили.

И замер.

Саймон лежал на тёмном белье — белоснежный, почти светящийся в свете лампы. Джейкоб видел это тело сотни раз: в раздевалке, мельком, всегда в движении, всегда сжатое в ожидании удара. Но сейчас, когда ничто не скрывало его, взгляд зацепился за детали, которые раньше Джейкоб замечал только украдкой: узкие плечи, длинную линию от ключиц к животу, тонкую талию, сухие очертания мышц под почти прозрачной кожей.

И всё это было испорчено синяками.

Тёмный кровоподтёк под рёбрами — размером с подошву, её формы. Жёлтый след от капельницы на сгибе локтя. Несколько старых пятен вдоль бока. Кожа была такой тонкой, что под ней просвечивали голубые вены.

Как его вообще можно было бить, подумал Джейкоб. Куда тут бить. Здесь же всё — насквозь.

Он смотрел на синяк под рёбрами, и память услужливо вернула сам удар. Слишком чётко. Как Саймон стоял перед ним. Как Джейкоб уже был зол ещё до того, как подошёл. Как его кулак вошёл в мягкий живот и тело Саймона мгновенно сложилось, будто из него выдернули опору. Тогда это казалось почти ничем — секундой, вспышкой раздражения, очередным способом показать, кто сильнее. Сейчас эта секунда лежала перед ним огромным тёмным пятном.

Джейкоб отвёл глаза, но ненадолго.

Джинсы промокли до нитки. Его пальцы остановились на пуговице — на секунду дольше, чем нужно, — потом расстегнули. Он стянул тяжёлую мокрую ткань с узких бёдер, вниз, по одной ноге, стараясь не смотреть.

И, конечно, глядя.

Ноги у Саймона были тонкие, почти хрупкие на фоне тёмного белья, но не бесплотные — длинные, сухие, с лёгким рельефом мышц. На коже проступала целая россыпь следов: старые синяки, уже отцветающие жёлто-зелёным; свежие, лиловые; ссадина на голени — сегодняшняя, от педали. Карта всего, что с этим телом делали. В том числе — его руками.

Джейкоб сел на край кровати. Медленно, почти не касаясь, провёл кончиками пальцев по самому тёмному синяку на бедре — по контуру, как читают. Кожа под пальцами была прохладной и невозможно гладкой.

Жалость поднялась первой — незнакомая, почти унизительная в своей силе. Он смотрел на след и вспоминал не только сам удар, но и всё, что было вокруг него: как Саймон морщился, когда думал, что никто не видит; как осторожнее садился после особенно тяжёлых дней; как иногда инстинктивно закрывал живот рукой, когда Джейкоб приближался слишком резко.

До этого момента Джейкоб никогда не связывал эти мелочи с собой напрямую. Теперь связь была слишком очевидной.

А потом память повернула в другую сторону.

Он вспомнил дрожь.

Ему нравилось видеть, как Саймон начинал бояться ещё до первого прикосновения. Как напрягались плечи, стоило Джейкобу подойти ближе. Как сбивалось дыхание, когда пальцы сминали ткань толстовки у него на груди. А потом дрожь проходила сквозь всё худое тело и отдавалась Джейкобу прямо в руки.

Ему нравилось это чувствовать.

Не просто страх — сознание того, что страх вызван им. Что одного его голоса достаточно, чтобы Саймон замер. Одного движения — чтобы отвёл глаза. Стоило сжать сильнее, приблизиться, перекрыть выход, и весь мир Саймона мгновенно сужался до человека, стоящего перед ним.

До Джейкоба.

В такие мгновения власть становилась почти осязаемой. Она жила в частом пульсе под его пальцами, в чужом прерывистом дыхании, в теле, которое ещё пыталось сопротивляться, но уже знало, чем всё закончится. Джейкоб чувствовал себя больше, сильнее, выше. Чувствовал, что может сделать с Саймоном что угодно — и тот это понимает.

Он говорил себе, что возвращается именно за этим.

За превосходством. За подчинением. За подтверждением собственной силы.

Удобные слова. Безопасные.

Только власть не должна была отзываться тяжёлым жаром внизу живота. Не должна была заставлять удерживать Саймона ближе, чем требовалось, замечать тепло его тела сквозь одежду, прислушиваться к каждому сорванному вдоху. Не должна была приносить то густое, почти болезненное удовольствие, когда Саймон окончательно замирал в его руках.

Каждый раз, заметив этот отклик, Джейкоб сжимал сильнее. Толкал грубее. Произносил очередное оскорбление. Превращал возбуждение обратно во власть — в то, что мог понять и чему не требовалось искать другое имя.

Так продолжалось годами.

Он убеждал себя, что ему нравится контроль.

Правда заключалась в том, что его возбуждало, как именно Саймон отдавал ему этот контроль: страхом в глазах, дрожью под ладонями, беспомощным знанием собственного поражения.

Эту правду Джейкоб не мог принять даже сейчас.

Но слово уже поднялось изнутри.

Желание.

Оно всплыло вместе с этими воспоминаниями неожиданно и неуместно — тяжёлым жаром внутри, знакомой телесной реакцией на образ живого Саймона: напряжённого, смотрящего прямо на него. И от столкновения этого желания с тем, что сейчас лежало перед ним, Джейкобу стало почти физически дурно.

Потому что тело было тем же.

Но Саймон — нет.

Сейчас он не смотрел. Не мог оттолкнуть его руку. Не мог сказать что-то, если прикосновение ему не понравится. Не мог заметить взгляд Джейкоба.

Джейкоб поймал себя на том, что дыхание изменилось. Что пальцы всё ещё лежат на чужом бедре. На секунду перед глазами снова оказался Саймон из раздевалки — живой, в сознании, раздражённо отбрасывающий мокрые волосы со лба, — и именно этот образ заставил жар внутри стать сильнее.

Потом взгляд опустился на синяк под собственной рукой.

Вот чего он добился всем этим желанием, которое годами не хотел признавать.

Не близости.

Не прикосновений.

Синяков.

Джейкоб отдёрнул руку — резко, как от плиты, — и несколько секунд сидел, глядя в пол, слушая, как колотится сердце и пульсирует прокушенная губа. В такт друг другу.

Жалость и желание никуда не исчезли. Они существовали одновременно, уродливо сцепившись между собой, и именно это пугало сильнее всего. Он мог хотеть Саймона и одновременно помнить, как бил это же тело. Мог смотреть на узкие бёдра и тут же видеть на них следы.

Потом он делал всё быстро и правильно.

Вытер Саймону волосы полотенцем. Натянул на него свою футболку — она повисла на острых плечах, как на вешалке. Укрыл одеялом до подбородка — плотно, будто закрывал за собой дверь. Развесил мокрые вещи на спинке кресла.

Открыл на телефоне поиск: «человек упал в обморок что делать». Прочитал. Наклонился, послушал дыхание — ровное. Проверил руки — тёплые.

Потом сел в кресло напротив и остался сидеть.

Саймон дышал и не знал, где находится и с кем. Впервые он был полностью в руках Джейкоба — без возможности встать и выйти.

И Джейкоб понятия не имел, что делать со всем, что в нём сейчас было.

За окном шёл дождь. Прокушенная губа пульсировала в темноте.

Метка держалась.

Экран гаснет.

Продолжение в следующем эпизоде.