Саймон выплывал из сна медленно, слоями — как поднимаются со дна, не зная, сколько над головой воды.
Первым был потолок. Высокий, ровный, белый — чужой. Ни жёлтого развода от старой протечки, ни трещины, которую он знал наизусть, как линию на собственной ладони. Свет падал не с той стороны. Под ним было слишком мягко, укрыт он был слишком тепло, и пахло вокруг не его жизнью: чужим стиральным порошком, деревом, вчерашним дождём, оставшимся за стеклом.
Тело среагировало раньше головы — по-старому: замри. Не шевелись. Слушай.
Он лежал с полуприкрытыми глазами и слушал. Ни бормотания телевизора внизу. Ни скрипа отцовского кресла. Ни улицы за тонкой стеной. Тишина здесь была плотная, ровная, дорогая — из тех, что не пропускают внутрь чужие звуки.
«Где я?»
Вчерашний день возвращался кусками, не по порядку. Дождь. Канава. Заднее колесо, разбрызгивающее воду. Собственный крик, сорванный в хрип. Вкус чужой крови на губах. Руки, поймавшие его вместе с темнотой.
Дальше — ничего.
Он осторожно повернул голову. Окно во всю стену; за стеклом — умытый ночью сад: подстриженная трава, тяжёлые от воды кусты, каменная ограда вдалеке. Комната была размером с пол его дома, и всё в ней было дорогим и негромким: ни одна вещь не просила, чтобы на неё посмотрели. На нём была чужая футболка — мягкая, просторная, пахнущая чужим домом. Его собственные вещи, ещё тёмные от влаги, висели на спинке кресла: толстовка, футболка, джинсы. Выстиранная карта вчерашнего дня.
Значит, не приснилось.
— Мой малыш проснулся.
Голос ударил со стороны двери. Саймон вздрогнул и сел — слишком резко: комната качнулась и нехотя встала на место.
Джейкоб стоял в проёме, привалившись плечом к косяку, — босиком, по-домашнему, со стаканом воды в руке. На нижней губе запеклась тёмная корка.
Метка держалась.
«Малыш». Слово кольнуло под рёбра — коротко, горячо. Оно должно было включить тревогу: за этим словом всегда что-то шло. Вместо тревоги внутри отозвалось тёплое и совершенно неуместное. Саймон списал его на слабость.
— Где я? — Голос со сна был хриплым. Он уже догадывался. Ему нужно было услышать.
— У меня. — Джейкоб оттолкнулся от косяка, пересёк комнату и поставил стакан на тумбочку. Не в руки — рядом. — Ты вырубился прямо на дороге. Мне в руки. Я развернул машину к больнице, а потом вспомнил, что ты оттуда сбежал через день. И что просил не везти тебя домой. Чтобы отец не узнал. Ни о палате, ни о чём. — Он пожал плечами, словно отвечал выученный урок. — Вот и привёз сюда.
Саймон молча смотрел на него и искал подвох.
Подвоха не было. Джейкоб запомнил. Обе просьбы, дословно, вместе с причинами — хотя тогда, в палате, казалось, что он слушает вполуха, между делом, уже думая о своём. Где-то глубоко, под рёбрами, что-то ослабло — на один оборот, не больше.
Но ослабло.
— Пей. — Джейкоб кивнул на стакан. — Ты почти сутки не пил.
Саймон взял стакан — рука почти не дрожала — и выпил до дна. Вода была прохладной и почему-то вкусной, как бывает только после очень плохих дней.
— Мой телефон.
— На комоде. Живой. В отличие от твоих штанов.
Саймон дотянулся. Экран вспыхнул: три сообщения от Эш — ночью и утром. «Ты не написал». «Саймон». «Отвечай, или я решу худшее». Он набрал: «Живой. Ночевал не дома. Потом объясню». Ответ прилетел раньше, чем он успел опустить руку: «Где?»
Саймон погасил экран и положил телефон обратно — экраном вниз. Рядом, на том же комоде, точно так же, экраном вниз, лежал телефон Джейкоба. За ночь его никто не перевернул.
— Мой велик, — сказал Саймон.
— В канаве. — Буднично, как о погоде. — У него было убитое колесо и рама времён моего деда. Я куплю тебе новый. Любой.
— Этот убитый был мой. — Лёд в голосе дал тонкую трещину, и сквозь неё плеснуло старой обидой. — И нужен он был мне для одного. Чтобы не садиться к тебе в машину.
Джейкоб дёрнулся, как от щелчка по лицу, но промолчал. Прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно; даже в большой клетке зверю было тесно — и остановился у окна, спиной к Саймону.
— Насчёт Крейга, — сказал он стеклу. — Можешь не дёргаться. Я его закрыл.
— Закрыл, — ровно повторил Саймон.
— Его семья кормится с фабрики моего отца. Отец, дядя, брат — все. — Джейкоб обернулся. Говорил он ровно, без выражения — так перечисляют инструменты, а не козыри. — Пока ему есть что терять, он на поводке. Одно моё слово — и все они на улице. Он это знает. Он будет молчать. — Пауза, короче вдоха. — Мне это не в радость. Но это работает.
— Тогда у нас проблема, — сказал Саймон.
— Какая ещё проблема?
— Я тоже его закрыл. По-своему. — Саймон смотрел на него без выражения, и оттого каждое слово падало тяжелее. — Вчера я был у директора. Рассказал про три года. Про холл — при свидетелях. Эшли подтвердила каждое слово, а слово Эшли в деканате весит много: за ней газета. Директор понял простую вещь: либо он реагирует, либо об этом читает весь университет. — Пауза. — Крейга отстранят. Скорее всего — отчислят.
Несколько секунд Джейкоб просто смотрел на него.
Потом до него дошло.
— Что?.. — Он шагнул от окна. — Ты… ты сдал его директору?! Сам?!
— Ты удивлён? — Бровь Саймона едва заметно приподнялась. — Ты же сам научил его, что меня можно бить. Я просто убрал его из своей жизни.
— Ты не понимаешь, что ты сделал! — Джейкоб сорвался на крик. Теперь он метался по комнате, как зверь по вольеру, и не мог остановиться. — Он знает, Саймон! Он видел нас! Пока он в универе — я его держу: фабрика, команда, всё! А отчислят — и держать его будет нечем! Человек, которому нечего терять, — это граната без чеки! Ты хоть понимаешь, что он может сделать? С тобой! С… — Он осёкся.
— Со мной? — Саймон чуть склонил голову. Сквозь лёд снова просочилось — тонкое, злое. — Или с тобой, Джейкоб? Договаривай. — Он спустил ноги с кровати и поднялся; выпрямляться пришлось медленно, но он выпрямился и встал напротив. — У меня секретов нет. Мне нечего терять — я уже всё потерял. Прячешься здесь только ты.
— Ты спустил его с цепи, — глухо сказал Джейкоб.
— Цепь ковал ты. Три года. — Саймон пошёл мимо него к креслу, за своими вещами. — Разбирайся со своим псом сам.
Он не успел сделать и двух шагов.
Рывок — мир крутанулся, спина впечаталась в мягкое, кровать спружинила и приняла. Сверху навалилась тяжесть чужого тела; сильные пальцы поймали запястья и вжали их в простыню над головой — одним движением, привычным, как поворот ключа.
— Хватит. — Джейкоб прорычал это ему в лицо. Он тяжело дышал; зрачки съели радужку почти целиком. — Хватит говорить со мной так, будто я пустое место!
«Дёрнись. Ударь коленом. Кричи».
Тело не послушалось. Тело вообще слушало не его.
Под коркой льда разом вскинулось всё, что Саймон глушил неделями: жар, злость, старая изголодавшаяся тяга — один удушливый клубок, в котором уже не разобрать нитей. Дыхание сорвалось. Пальцы под чужой хваткой дрогнули — не наружу, не выдернуться.
Навстречу.
Вот она, самая грязная часть его тайны — глубже расписаний, глубже выученных маршрутов, глубже всего, в чём он когда-либо себе признавался. Ему нравилось. Нравилась эта хватка без вопросов, этот вес, не оставляющий выбора, это «мой», в котором его собственное «нет» не значило ничего. Три года он называл это страхом, потому что страх можно себе простить. Но когда Джейкоб держал его так — жёстко, всем собой, без права на побег, — мир становился простым, как удар. Не нужно было решать. Не нужно было бороться. Не нужно было быть. Нужно было только принадлежать — и голодная, стыдная, довоенная часть Саймона хотела на дно этой иерархии так, что сводило зубы.
Он ещё мог выбрать холод. Он умел: закрыть глаза, выдохнуть, отвернуть лицо к окну и оставить Джейкобу пустую, послушную оболочку. Так он выживал всегда.
Саймон не отвернулся.
Он выдохнул — и перестал сопротивляться. Не обмяк, не сдался. Просто позволил телу лежать там, куда его положили. Разница была тоньше волоса.
Оба её почувствовали.
Джейкоб замер. Он смотрел сверху вниз на человека, который только что перестал с ним воевать, и не понимал, что выиграл, — и выиграл ли вообще. Взгляд сполз на собственные руки: пальцы кольцом на чужих запястьях, побелевшие костяшки. И выше собственных ладоней, из-под задравшихся рукавов, — бледные, сходящие полосы на коже.
Там, где была сталь.
Загородный дом ударил по памяти наотмашь: кресло у камина, витки, вгрызающиеся в запястья при каждом движении, собственная беспомощность, огромная, как ночь за окнами. И человек рядом, который вот так же лежал, отвернувшись, и молчал.
Хватка ослабла сама.
— Пожалуйста. — Из голоса Джейкоба вытекла вся команда до капли; осталось голое. — Побудь со мной. Немного. Потом отвезу, куда скажешь.
Саймон лежал и смотрел мимо него в высокий чужой потолок. «Скажи „нет“. Встань. Уйди». Под веками горело. Пальцы, смявшие простыню, медленно разжались.
Он остался.
И впервые не стал искать этому оправданий.
В кабинете директора пахло старым деревом, кожей и бумагой — запахом решений, которые принимают не спеша и не отменяют никогда. Крейг сидел в кресле напротив стола — в том самом, где не так давно сидел Джейкоб, — и старался держать привычную позу: колени врозь, локти на подлокотниках, скука на лице. Выдавали пальцы. Они впились в кожу подлокотников так, что побелели ногти.
— До руководства дошли сведения о систематических издевательствах над студентами. — Директор говорил сухо, раскладывая перед собой бумаги и ровняя их края. — Есть официальное заявление. Есть свидетели нападения в холле. И есть студенческая газета, готовая сделать эту историю публичной. — Он поднял глаза. — Университет не может позволить себе такого пятна на репутации. Поэтому я обязан запустить разбирательство. С этого дня ты отстранён от учебного процесса — до его окончания.
Крейг вскочил. Кресло взвизгнуло ножками по паркету.
— Вы не можете! Из-за одного слова какого-то…
— Решение окончательное и обсуждению не подлежит. — Директор снял очки и посмотрел на него в упор — устало и без всякого страха. — Я предупреждал, что теперь буду пристально следить за всем, что происходит в этом кампусе. Свободен.
Последнее слово упало, как захлопнутая папка.
Крейг постоял ещё секунду — большой, тяжёлый, внезапно лишний в этой тихой комнате. Потом развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.
Поводок лопнул. И никто в этом кабинете не подумал о том, что бывает с цепным псом, которого цепь больше не держит.
Эшли стояла у открытого шкафчика и перебирала тетради, когда над её плечом пронеслась чужая рука — и дверца с грохотом захлопнулась у самого её лица.
Она вздрогнула — от неожиданности, не от страха — и обернулась.
Крейг. Красный, со сбитым дыханием, с той самой яростью в глазах, которую она столько раз видела направленной на других. Вблизи он оказался больше, чем помнилось. Плечи перекрывали половину коридора.
— Какого хрена, Крейг?
— Это ты мне объясни, голубовласка. — От его обычной ленивой ухмылки не осталось ничего. — Этот пидор добился, чтобы меня отстранили. Дальше — отчисление. Зачем ты его поддержала?
— Поддержала? — Эшли смотрела спокойно, в упор, снизу вверх — и всё равно умудрялась смотреть сверху. — Я рассказала то, что видела. Тебя топит не Саймон, Крейг. Тебя топят твои собственные кулаки. Я просто показала, где они побывали.
— Я думал, мы с тобой…
— Мы с тобой — ничего. Никогда. — Она чуть прищурилась. — Ты путаешь «нравиться» и «вызывать раздражение».
Кулак с грохотом врезался в шкафчик рядом с её головой. Металл громыхнул, по зелёной краске разошлась глубокая вмятина. Эшли не отшатнулась. Только пальцы на тетради сжались чуть сильнее.
— Передай своему фрику. — Крейг наклонился к её лицу, и голос его упал до тихого; от этой тихости было хуже, чем от крика. — Мне теперь терять нечего. А я очень хорошо помню, где он живёт.
Он выпрямился и пошёл прочь по коридору, не оглядываясь. Студенты расступались перед ним привычно, по выученной за годы траектории, — ещё не зная, что расступаются перед человеком, у которого только что отняли все причины останавливаться.
Эшли осталась стоять у покорёженной дверцы. Она не боялась Крейга — никогда не боялась: страх был валютой, которой она принципиально не платила. Но сейчас, глядя ему в спину, она впервые почувствовала, как внутри тонко, противно заныло.
Не за себя.
Она набрала номер. Длинные гудки уходили в пустоту — один, третий, пятый. Тогда она написала: «Позвони мне. Срочно» — и осталась стоять, глядя на экран.
Экран молчал.
День в чужом доме прошёл так, будто его выдали по ошибке.
Саймон снова спал — тело добирало своё за все ночи разом, проваливаясь в сон без предупреждения, посреди мысли. Просыпался — на тумбочке стояла еда: тосты, бульон в тяжёлой белой кружке, вода. Он ел. Сначала — потому что требовало тело. Потом — потому что было вкусно, и потому что кто-то грел это для него, а когда такое случалось в последний раз, он вспомнить не смог. Джейкоб появлялся и исчезал, ничего не спрашивая; где-то внизу глухо работал его голос — один короткий звонок, второй. К вечеру дождь окончательно ушёл, небо над садом выцвело до серо-жёлтого, и свет в спальне стоял низкий, медовый, как в комнатах, где кто-то выздоравливает.
Когда Саймон проснулся в третий раз, матрас рядом просел.
Джейкоб лёг поверх одеяла — одетый, на расстоянии ладони, глядя в потолок. Полежал так. Граница продержалась минуты полторы.
Потом он просто перетянул Саймона к себе — спиной к своей груди, без рывка, но и не спрашивая, — и обнял поперёк, тяжёлой рукой.
Сначала он трогал поверх ткани. Медленно, подробно, по-хозяйски — так, будто наконец получил разрешение, которого никогда не просил. Ладонь прошла по плечу, легла на лопатку, поехала вдоль позвоночника — сквозь тонкую футболку каждый позвонок читался под пальцами, как строка. Пальцы очертили рёбра и обошли синяк по краю, не касаясь, — как вода обходит камень. Поднялись к затылку, зарылись в волосы, перебрали пряди — раз, другой, без цели, просто потому что могли.
Джейкоб поднял руку — всего лишь убрать упавшую Саймону на лицо прядь, — и Саймона прошило дрожью, короткой и глубокой, как вздрагивают во сне, когда падаешь. Плечи взлетели, дыхание встало, всё тело на долю секунды собралось в один узел с единственным выученным содержанием: сейчас ударит.
Рука, поднятая над ним, всегда означала одно. Этому его учили два человека. Один из них лежал сейчас за его спиной.
Джейкоб замер с поднятой рукой.
Он знал эту дрожь. Он вызывал её сам — намеренно, годами; он знал её на вкус. И сейчас она отозвалась в нём тем же тёмным, густым, стыдным — на одну секунду захотелось задержать руку в воздухе. Ещё немного. Просто чтобы дрожь длилась.
«Мне просто нравится, что он рядом, — сказал себе Джейкоб. — Что в доме тихо. Что он никуда не уходит».
Удобные слова. Он умел их подбирать.
Он опустил руку — медленно, по длинной дуге, у Саймона на виду — и убрал прядь с его лица, едва касаясь. И дальше двигался иначе: медленнее, всегда на виду; ладонь ложилась так, чтобы Саймон видел её раньше, чем чувствовал. Он не давил и не торопил. Терпение сидело на нём, как чужая одежда не по размеру, но он его носил.
Постепенно дрожь ушла.
А потом ладонь Джейкоба нашла край футболки и скользнула под неё — на голую кожу.
Саймон вдохнул и не выдохнул.
Ладонь была большая, горячая, чуть шершавая; она легла на живот целиком, и от этого простого — кожа к коже — по телу прошла волна, не имевшая со страхом ничего общего. Пальцы двинулись выше, медленно, по рёбрам, пересчитывая; обвели острую косточку на боку; спустились к самому краю бедра — и вернулись. Каждое движение было неторопливым и подробным. Джейкоб трогал так, будто заново переписывал это тело на себя.
И тело соглашалось.
Оно оттаивало быстрее, чем Саймон успевал это контролировать: кожа под чужой ладонью горела, по рукам россыпью пошли мурашки, дыхание сбилось и пошло вразнобой. Тепло — тяжёлое, тянущее — стекало вниз живота, туда, где его нельзя было ни спрятать, ни списать на слабость.
Джейкоб почувствовал. Конечно, почувствовал — по тому, как изменилось дыхание, как живот под его ладонью подобрался и тут же подался навстречу. Он ничего не сказал. Только губы его нашли шею Саймона — сзади, под волосами — и прошлись по ней медленно, почти не касаясь: выдох, касание, выдох. У самого уха. Вниз, к плечу, сдвинув ворот футболки.
Саймон закрыл глаза.
Надо было остановить. Слово было короткое, он знал его — «нет», одно движение губ. Вместо этого он повернул голову — сам, — открывая шею. И услышал, как позади коротко, глухо выдохнул Джейкоб. Как человек, которому только что разрешили.
Дальше стало хуже. Или лучше — Саймон уже не отличал. Ладонь на животе давила теплом; губы у шеи стали настойчивее — уже не выдох, а прикосновение, нажим, короткий влажный след за ухом, от которого по всему телу дёрнуло током. Саймон поймал себя на том, что подаётся назад, в чужое тепло, спиной в грудь. Что его пальцы сами нашли чужую руку на своём животе — не оттолкнуть.
Прижать сильнее.
Ему хотелось больше. Больше веса, больше рук, больше этого рта на шее; хотелось повернуться и… — он оборвал мысль, но тело договорило её за него: качнулось назад, вжалось лопатками в чужую грудь, выдало его с головой. Где-то на самом дне ещё сидел сторож — тот, что всю жизнь считал чужие руки угрозой. Даже сейчас он изредка вздрагивал, когда движение оказывалось слишком резким или пальцы ложились слишком близко к горлу. Но сторож тонул. Тепло заливало его с головой, и Саймон впервые не пытался его спасать.
Джейкоб держал себя на самой кромке. Он чувствовал каждый отклик — сорванный вдох, мурашки под ладонью, это движение навстречу, — и от каждого внутри становилось теснее и темнее. Ему хотелось большего. Сейчас, немедленно, всего: три года голода тянули к этому телу руки. Но он двигался медленно — потому что впервые видел, как это тело отвечает, когда его не торопят. Не давил. Ждал. Это тоже была власть — новая, тонкая, слаще прежней. Джейкоб не стал спрашивать себя почему.
Свет в комнате давно догорел до синего. В темнеющем окне плавало их общее отражение — размытое, не в фокусе, как снимок, сделанный дрогнувшей рукой.
Ладонь Джейкоба остановилась на боку Саймона — там, где под пальцами, он знал, цвело самое тёмное. Он держал её неподвижно, тёплую и тяжёлую, будто след можно было накрыть собой, как накрывают ладонью трещину в стекле.
Он не умел говорить «прости». Слово было из чужого языка — из того, где признают долг и называют вещи своими именами. Но что-то сказать было нужно; молчание давило ему на грудь изнутри. Он решил спросить. Просто спросить — чтобы Саймон понял, что он видит. Что ему не всё равно. Это казалось безопасным.
— Откуда они у тебя, малыш?
Тишина. Только сад за стеклом, оседающие сумерки и чужое дыхание — ровное. Слишком ровное.
Тепло схлынуло разом, до дна.
Саймон молчал долго. Так долго, что Джейкоб успел решить, что ответа не будет, — и почти обрадоваться.
Потом Саймон повернул голову.
Взгляд — прямо в глаза, в упор, с расстояния короче ладони. В сумерках его глаза казались совсем тёмными, и не было в них ни слёз, ни злости. Только ровный, вымороженный холод.
— Почему ты спрашиваешь… — тихо сказал он голосом без единой зазубрины, — …если ты знаешь ответ.
Джейкоб не отвёл глаз. Не смог — его как будто держали за затылок. Ладонь так и осталась лежать на чужом боку, тёплая, тяжёлая, уличённая: она не сумела ни сжаться, ни уйти. Под ней, сквозь кожу, ровно и спокойно билось чужое сердце.
Оно давно всё знало.
Ответа у Джейкоба не было. Ни на вопрос, ни на взгляд. Слова, которые надо было сказать, в его языке не водились.
Поэтому он сделал единственное, что умел. Притянул Саймона обратно — плотно, всем собой, не оставив между ними воздуха, — наклонился к самому уху и сказал шёпотом, от которого у Саймона свело затылок:
— Малыш. Теперь всё будет по-другому.
Саймон не ответил.
Но и не отстранился.
На комоде лежали два телефона, экранами вниз. Один из них коротко зажужжал — и затих.
Никто не пошевелился.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.