Кафель был ледяным. Губы ещё горели.
Эти два факта существовали одновременно, в одном теле, и никак не могли договориться между собой. Саймон сидел на полу, там, куда его толкнули, и не мог продышаться: воздух входил рывками и не доставал до дна лёгких. В висках стучало. Над ним, спиной к нему, стоял Джейкоб — красно-белые плечи развёрнуты чуть шире обычного, поза человека, который заслоняет собой не Саймона. Свою тайну.
В дверном проёме застыл Крейг. Он молчал. Молчание было хуже любых слов: Крейг переводил взгляд с Джейкоба на Саймона, с Саймона на Джейкоба, и было почти слышно, как медленно, со скрипом ворочается у него в голове догадка.
Никто не произносил ни звука. Капала вода из неплотно закрученного крана. Раз. Два.
А внутри у Саймона тем временем происходило то, чему он пока не знал названия. Это не была паника — паника была бы тёплой, паника была старой знакомой. Это было холоднее. Как будто кто-то незнакомый и очень спокойный шёл внутри него по длинному коридору и методично щёлкал выключателями, гася комнату за комнатой. Погасла комната, где хранились слова из палаты, завёрнутые, как краденое. Погасла комната, где жил запах остывшего кофе и чистого хлопка. Погасла самая старая, самая обжитая — та, в которой три года на голом полу спала надежда и просыпалась от каждого его шага.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
И тогда оно случилось.
Воздух дрогнул и пошёл рябью — знакомый сбой, беззвучный глитч, который вспыхивал и отступал столько, сколько Саймон себя помнил. Только в этот раз он не отступил. Он застыл. Звуки утонули, как под водой; кафель на мгновение стал слишком белым, швы между плитками — слишком ровными, будто нарисованными; собственные руки на полу показались чужим реквизитом, забытым не в той сцене. А потом треснуло. Не снаружи — внутри. Так же, как когда-то лопнуло под его кулаком зеркало над этими раковинами, — только теперь трещина прошла по нему самому, наискось, от края до края.
И не сошлась обратно.
С губ Саймона сорвался один короткий, надтреснутый звук — и оборвался.
А потом стало тихо. По-настоящему тихо. И просторно — столько места внутри у него не было никогда. Звуки вернулись через секунду — кран, гул вентиляции, чьё-то дыхание, — но вернулись переставленными, на равном расстоянии от него, ни один не ближе другого. Даже дыхание Джейкоба.
Лицо его разгладилось. Из него ушло всё — страх, мольба, вечное «скажи им» в глазах. Осталась пустая гладь, в которой отражался только свет ламп.
Он поднялся — медленно, распределяя вес, как будто тело взвесили заново и выдали обратно с новой инструкцией. Руки не дрожали. Даже это его не удивило. Он поднял рюкзак и выпрямился.
Джейкоб обернулся на движение — и осёкся. Что бы он ни собирался сказать, оно умерло, не дойдя до рта. Он смотрел на Саймона так, как смотрят на знакомую дверь, за которой внезапно оказалась другая комната.
— Боже, какой ты жалкий, Джейкоб, — произнёс Саймон тихо, без единой зазубрины в голосе. — Мечешься, как загнанный в угол зверь. Не знаешь, что делать. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая его, как экспонат за стеклом. — Мне тебя по-настоящему жаль.
Жалость. Не ненависть, не обида — жалость. Она вошла в Джейкоба глубже любого крика. Крик означал бы, что Саймон всё ещё здесь, всё ещё горит, всё ещё его. Жалеют — с высоты. Впервые в жизни на Джейкоба Восса смотрели сверху вниз, и делал это человек, который две минуты назад лежал у его ног. Пол под Джейкобом не шелохнулся — но он всем телом почувствовал, как под ним поехала опора.
Он схватился руками за голову.
— Фааак… — выдавил он. — Ну почему всё так сложно?!
Саймон не ответил. Ответ означал бы разговор, а разговаривать больше было не о чем. Он уже не смотрел на Джейкоба. Молча, ровным шагом он пошёл к выходу — и остановился у двери, напротив Крейга.
Поднял глаза и посмотрел ему в лицо так, как не смотрел никогда: спокойно, в упор, без страха. Крейг был выше на голову и тяжелее вдвое; ботинок, который час назад стоял у Саймона на груди, до сих пор оставлял след на его тетради. Всё это больше не имело значения. Страх, как выяснилось, жил в одной из погасших комнат.
— Крейг, — сказал Саймон негромко, почти вежливо. — Fuck you.
Крейг рванулся вперёд — всем корпусом, по старой механике, как собака на движение.
— Тронешь его, — голос Джейкоба резанул по кафелю, низкий, которого никто из них раньше не слышал, — и я тебя уничтожу. Понял меня? Хоть пальцем.
Крейг замер на полушаге.
— Он мой, — добавил Джейкоб тише. Будто уже не Крейгу — себе.
Ещё вчера Саймон отдал бы за эти два слова всё, что у него было. Сегодня они догнали его уже в дверях — и не попали.
Он вышел, даже не обернувшись. Дверь качнулась и встала.
Стало слышно кран: кап. Кап.
Крейг медленно повернулся к Джейкобу. По его лицу, как масляное пятно по воде, расползалась догадка — и на глазах превращалась в кривую, недоверчивую ухмылку.
— «Он мой»? — протянул он. — Бро. Ты вообще себя слышишь? Ты что, реально…
Он не договорил.
Выражение лица Джейкоба заставило его проглотить конец фразы. Паника, которая секунду назад металась у Джейкоба под рёбрами, схлынула — и на освободившееся место поднялось отцовское наследство: та тяжёлая власть, которой Крейг подчинялся все эти годы, сам не понимая почему. Джейкоб почувствовал, как она встаёт на место, будто вправленный сустав. Плечи развернулись. Подбородок опустился. Голос ушёл вниз, в тот регистр, в котором не спорят.
Он шагнул ближе. Ещё ближе — в чужое пространство, туда, где стоять имеет право только хозяин. Крейг был выше него на полголовы. Это никогда не имело значения. Рост меряют не сантиметрами.
— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо. — Ты ничего не видел. Ничего не слышал. Что бы тебе ни взбрело в голову — держишь при себе.
— Да я просто…
— Твой отец работает на фабрике, — оборвал его Джейкоб. Ровно, без нажима — нажим был не нужен. — Дядя. Брат. — Пауза, длиной ровно в один удар сердца. — На фабрике моего отца.
Ухмылка сползла с лица Крейга, как отклеившаяся этикетка.
Отец Джейкоба всю жизнь учил его одной простой вещи — не за ужином, не словами, а самим способом существования: у каждого человека есть ошейник. Вопрос только в том, кто держит поводок и догадывается ли об этом сам человек. Лучший ошейник — тот, который носят с гордостью. Крейг ходил в своём четвёртый год и искренне называл его дружбой.
— Я только намекну отцу, что с твоей семьёй что-то не так, — продолжал Джейкоб так же ровно, — и к концу месяца им найдут замену. Всем. — Он наклонился чуть ближе, почти доверительно, как говорят приятные вещи. — Ты этого хочешь? Из-за ерунды, которая тебе послышалась в туалете?
Крейг сглотнул. Кадык дёрнулся. Развёрнутые плечи поникли — медленно, позвонок за позвонком, как опускается флаг.
— …Понял. Забыли.
— Вот и славно. — Джейкоб хлопнул его по плечу — привычным королевским жестом, тем самым, которым час назад в коридоре хвалил его за шутку. Рука была та же. Смысл — другой. Оба это поняли. — И ещё одно. Если ты ещё раз хоть пальцем его тронешь — я тебя уничтожу. Это не обсуждается.
Крейг вышел, не оглядываясь — торопливее, чем хотел бы выйти. Дверь качнулась за ним и затихла.
Джейкоб остался один.
Он подошёл к раковине и упёрся в неё обеими руками. Из нового, ровного стекла на него смотрел всё тот же парень — с нужной жизнью, нужной девушкой, нужной маской, подогнанной за годы так плотно, что она не жала. Только основание под маской сегодня дало трещину, и он чувствовал её, как языком чувствуют сколотый зуб, — и не мог перестать проверять.
«Он мой».
Он сказал это вслух. При свидетеле. Два слова — первая правда за весь сегодняшний день, и ту он умудрился отдать не тому человеку. Тому, кому она предназначалась, он сегодня сказал другое: «я его не защищаю».
Вчера в коридоре у него было для этого слово попроще. Игрушка. Он тогда сам поморщился — но слово хотя бы налезало. Сегодня не налезало и оно. Игрушки не смотрят сверху. Игрушки не выходят из комнаты, оставив хозяина стоять перед зеркалом с ощущением, что вынесли — его.
«Мой» — слово оказалось честнее и страшнее. У него было две стороны, как у ошейника: за кольцо держатся с обоих концов. Он владел Саймоном три года — и только сегодня, глядя на закрывшуюся дверь, почувствовал на собственном горле встречную петлю.
Джейкоб надавил большим пальцем на бинт под левой манжетой — туда, где под марлей ещё жили следы стали. Боль отозвалась короткой, чистой нотой, и от этой ноты — вот что было по-настоящему страшно — стало легче. Тело помнило цепь. Тело помнило ту ночь, когда с него сняли всё: куртку, команду, фамилию, право голоса, — и где-то под ужасом, в самом тёмном подвале, было тихо. Никто ничего от него не ждал. За всю его правильную, выстроенную жизнь такого не случалось ни разу. Он захлопнул эту мысль, не дав ей договорить. Он захлопывал её третий день подряд, и с каждым разом дверь закрывалась чуть хуже.
«Игры. По согласию».
Так он сказал детективу — и детектив записал, скрипя ручкой, даже бровью не повёл. Красивая ложь. Самая смешная её часть заключалась в том, что она была почти правдой — только про все эти годы, а не про ту ночь. Игра, в которой он сам раздал роли, сам писал правила, сам назначал наказания и сам следил, чтобы второй игрок не смел выйти. По согласию, о котором никто никогда не спрашивал.
Сегодня второй игрок вышел. Просто встал, отряхнулся, посмотрел на него, как на экспонат, — и вышел. И всё внутри Джейкоба, годами работавшее на одном топливе — что его хотят и боятся, — со скрежетом провернулось в обратную сторону.
Хотеть, как выяснилось, было куда больнее, чем быть хотимым.
У желания оказались зубы. Оно уже сидело под рёбрами и неторопливо пробовало их — на нём самом.
Он достал телефон. Открыл диалог — последним висело его собственное, вчерашнее: «Я заеду. Угол Мэйпл. 8:00». Шесть слов из другой жизни. Он набрал: «Прости». Стёр. Набрал: «Ты где?» Стёр. Пальцы над экраном выглядели глупо — большие, уверенные пальцы, не знающие, что писать.
Тогда он нажал вызов.
Гудок. Второй.
Коридор встретил Саймона обычным утренним гулом. Раньше этот гул надо было пересекать, втянув голову и прижав тетради к груди. Теперь Саймон просто шёл сквозь него, и звук его не задевал. Шаги он больше не считал.
Губы всё ещё помнили утренний поцелуй. Саймон провёл по ним тыльной стороной ладони — стирая. Не стёрлось. Ладно. Он решил, что подумает об этом когда-нибудь потом. «Потом» было новым словом: раньше откладывать Джейкоба у него не получалось даже на минуту.
Приступ настиг его на середине коридора.
Сначала пропал звук — не стих, а именно пропал, разом, как будто выдернули шнур. Потом по краям зрения поползло белое. Пол качнулся и на мгновение оказался ближе, чем должен был, — как будто уже ждал и знал, что дождётся. Тело, кажется, тоже знало дорогу вниз и предлагало срезать.
Саймон успел упереться ладонью в металл шкафчиков. Стоял, опустив голову, и дышал. Раз. Два. Мимо текла толпа; кто-то задел его плечом, не заметив. Он мог бы упасть прямо здесь, посреди сотни людей, и, наверное, лежал бы до звонка: у невидимости есть цена, и выставляют её в самый неудобный момент.
Из трещины сквозило. По-другому он не смог бы это описать: с той минуты в туалете внутри осталась щель, и из неё тянуло ровным холодом — как из двери, которую забыли закрыть. Там, по ту сторону, умели ждать.
Он держался. Досчитал до десяти. Звук вернулся так же разом — толпа, хлопки дверец, чей-то смех. Саймон отлепил ладонь от шкафчика, выпрямился и пошёл дальше, чуть медленнее прежнего. Больница, бессонница, удар в живот — у тела накопился счёт, и оно начало его предъявлять. Другого объяснения он себе не предложил.
Эш поймала его у того же поворота, где ловила всегда, — будто у неё там был пост.
— Живой, — сказала она вместо приветствия, и облегчения в этом слове было больше, чем упрёка. — Я тебе всё утро пишу.
— Знаю. — Саймон остановился. — Прости. Не знал, что ответить.
— «Живой» вполне подошло бы. — Она попыталась улыбнуться, но глаза не поддержали. Она смотрела на него внимательно, чуть нахмурившись, как сверяют человека с тем, каким его помнят. Синие волосы, чернильное пятно на среднем пальце, вечная сумка, из которой торчали углы чужих статей. Эшли Купер зарабатывала свой авторитет тем, что замечала несовпадения раньше всех, — и сейчас несовпадение стояло прямо перед ней, с ровной спиной и слишком бледным лицом.
— Слышала, опять что-то было, — сказала она, понизив голос. — В коридоре.
— Ничего серьёзного, — ответил Саймон.
Голос сработал ровно. Ей понадобилась секунда, чтобы понять, что именно в ответе не так. Не слова — слова были обычные, дежурные, те же, что всегда. Тон. Раньше «ничего серьёзного» Саймон произносил в пол, торопливо, как отдают долг. Сейчас он сказал это, как говорят о погоде в стране, куда не собираются ехать.
Она искала слово и не находила. Не тот испуганный, который жался к стене и вздрагивал от хлопка дверцы. Не тот сломленный, которого она нашла тогда под дождём на трибунах — насквозь мокрого, переставшего чувствовать холод. Кто-то третий, новый, без досье. «Спокойный» было слишком маленьким словом. «Холодный» — неточным: холод она видела, холод — это когда злятся. Слово, которое подходило, она себе думать запретила, потому что от него внутри всё оседало.
Пустой.
— Саймон. — Она шагнула ближе и понизила голос до полушёпота. — Ты не должен это терпеть и скрывать. Мы можем прекратить это раз и навсегда. По-настоящему. Если ты на этот раз меня поддержишь.
«На этот раз». Она сказала это без упрёка, но оба помнили: однажды она уже стояла перед ним с этим планом и этими же глазами — а он тогда спрятался, соврал, что всё в порядке, и оставил её одну против всех. Тогда у него было что терять. Смешно: он думал, что бережёт.
Саймон открыл рот, чтобы ответить.
И пол ушёл.
На этот раз без предупреждения — без белых краёв, без звона. Просто исчезла опора, колени сложились, и коридор поехал вверх.
Эш успела. Она всегда успевала. Руки у неё оказались неожиданно сильными: она перехватила его под локоть и за плечо, приняла вес на себя и удержала, вжав спиной в стену. Несколько секунд они стояли так — он висел на её руках, мир собирался обратно из белого шума, а её лицо было слишком близко, и на нём был страх.
— Боже, — выдохнула она. — Я же говорила тебе — нужно было остаться в больнице!
Голос сорвался на последнем слове. Она злилась — той злостью, которой злятся на тех, за кого страшно.
Пол встал на место. Звуки коридора вернулись по одному. Саймон осторожно перенёс вес обратно на свои ноги; Эш не отпустила, так и держала за локоть — готовая ловить снова.
— Я в порядке, — сказал он ровно. — Просто переутомился.
Она посмотрела на него так, будто он сказал глупость. Он и сказал глупость, оба это понимали. Но спорить с таким голосом было не о чем.
— Так вот, насчёт твоего плана, — продолжил Саймон, будто пол только что не пытался забрать его себе. — Было бы замечательно избавиться от этого придурка Крейга. Да, Эшли. Я поддержу.
Она кивнула — медленно, не сводя с него глаз — и сама не поняла, почему согласие, которого она добивалась столько месяцев, ощущается не как победа, а как тонкий, пока непонятный ей сигнал тревоги. Своё «да» она получила от человека, который минуту назад висел у неё на руках и назвал это переутомлением. Она получила ровно то, о чём просила. Просто просила она это у другого Саймона.
В кармане у него завибрировал телефон.
Саймон достал его и посмотрел на экран. «Джейкоб». Семь букв, от которых ещё вчера у него сбивался шаг и потели ладони. Телефон дрожал в руке настойчиво, не собираясь умолкать, — как всё, что исходило от этого человека.
Саймон подождал одну секунду. Не колеблясь — проверяя себя, как проверяют зажившую руку: болит? Не болит.
Большой палец опустился на экран.
«Заблокировать».
Вибрация оборвалась на полутакте. Стало очень просто. Телефон вернулся в карман, лямка рюкзака — на плечо.
— Тебе бы сейчас к врачу, а не к директору, — сказала Эш, всё ещё держа его за локоть.
— Сначала директор. — Саймон мягко высвободил руку. — Идём. Расскажешь по дороге, что от меня нужно.
Они пошли по коридору — мимо шкафчиков, мимо витрины с кубками, мимо всех, кто привычно смотрел сквозь них. Эш говорила — заявление, свидетели нападения, газета, готовая напечатать, — и Саймон слушал так, как слушают инструкцию: запоминая шаги, пропуская пафос. У высокой двери в конце коридора он остановился. Там, где раньше начинался страх — территория взрослых, кабинетов, вопросов, — теперь не было ничего. Совсем.
Он взялся за ручку и толкнул дверь, не оглядываясь.
На матовом стекле, поймав свет, блеснула табличка:
«КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА».
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.