Дверца хлопнула, и в машине стало так тихо, что он услышал телефон.
— ...Восс? Ты там? Ты меня слышишь?
Голос Купер шёл из кулака. Он так и не отключил — пронёс её через зал, через холл, через стоянку, не слыша. Теперь поднёс к уху, другой рукой нашёл кнопку; мотор отозвался снизу, из-под сиденья.
— Слышу. Ты звонила в полицию?
— Нет. Я... нет.
— Не звони.
— Восс, ему...
— Я доеду быстрее.
Он отключился и бросил телефон на пассажирское сиденье. Фары выхватили стену, мусорный бак, чужой бампер — он выехал со стоянки, не глядя в зеркало, и улица приняла его в себя.
Город в субботу вечером был пустым и ярким. Светофор на углу горел красным; он прошёл под ним, не сбрасывая. Справа взвизгнули тормоза, сзади закричал клаксон — длинно, обиженно, — и звук отстал, как отстаёт всё, что не едет с тобой.
Горло было голым. Он дышал полной грудью, впервые с пяти часов, и не мог надышаться: воздуха хватало, не хватало чего-то другого. Воротник рубашки стоял расстёгнутый, и холод от стекла ложился туда, где весь вечер сидел крючок. Пиджака на нём не было — он не помнил, когда снял; где-то сзади, на сиденье, скомканный.
Крейг. У него. Сейчас.
Три слова. Они шли по кругу, и между ними не помещалось ничего. Он попробовал вставить что-нибудь ещё — «доеду», «успею», — и слова проваливались, как проваливается нога между ступенек.
Второй светофор. Жёлтый — он прошёл его на красном. Фургон впереди перестраивался лениво, по-субботнему, и Джейкоб ушёл влево, в полосу, которой не было, между фургоном и встречным потоком, и вернулся обратно под чей-то свет. Руль под ладонями был горячий. Он не помнил, когда так сжал.
Читайте дальше — это бесплатно
Главы и эпизоды доступны после входа — это бесплатно.
Первый звонок он не взял.
Телефон дрожал у груди, а он сидел, считал десерт и думал про правило отца. Шесть минут — так сказала Купер. Пока он держал правило, в прихожей... Он не знал, что было в прихожей. Он знал Крейга. Знал, как тот стоит над человеком на полу, потому что сам стоял рядом и смеялся.
«Не важно. Разберусь».
Это он сказал Саймону в машине, когда тот спросил, кто. Разберусь — и поехал мерить смокинг. Будто это Саймон что-то упустил.
Телефон на сиденье вспыхнул. «Присцилла». Он не посмотрел.
Погас. Вспыхнул снова. «Отец».
Он перевернул его экраном вниз, не отрывая второй руки от руля, и машина на секунду пошла сама.
Дома стали ниже. Он знал этот переход: кирпич — потом сайдинг, потом заборы, потом баки у крыльца. Сорок минут, если ехать как человек. Он не ехал как человек. На повороте тяжёлый зад машины повело, он выровнял и понял, что ему гудят уже давно, из нескольких мест, и что он этого не слышит так же, как не слышал зал.
Крейг. У него. Сейчас.
Он добавил ещё.
Свет в прихожей менялся.
Саймон не сразу понял, что это. Жёлтое от кухонной лампы лежало ровно; потом по нему прошло белое — слева направо, по вмятине в стене, по вешалке, по куртке на вешалке — и ушло. Машина. Кто-то проехал по улице и не остановился. Потом ещё одна.
Он считал их, потому что считать было легче, чем думать.
Крейг стоял у отцовского кресла и ждал. Он не садился: стоял, прислонившись бедром к спинке, скрестив руки, и смотрел на Саймона так, как смотрят на часы, — проверяя, не прошло ли ещё. Между ним и прихожей было два шага. Между Саймоном и прихожей — Крейг.
— Ну, — сказал он.
Саймон провёл языком по зубам. Все на месте. Это было важно, он не знал почему. Бровь продолжала течь — медленно, тёплым; он вытер глаз ладонью, и ладонь стала красной, и глаз всё равно видел мутно.
Он думал о том, что сказал Крейг. Не об уехать — об этом он думал уже и упёрся. О другом. «Я тут почтальон. Мне дали — я принёс».
— Ты сказал, что ты почтальон, — сказал он.
Голос вышел не сразу. Пришлось набрать воздуха дважды, потому что с первого раза рёбра не дали.
— Чего?
— Тебе дали. Значит, есть у кого. — Он говорил медленно, по слову, как выкладывают мелочь. — Я уеду. А у них останется.
Крейг смотрел на него.
— Это не твоя забота.
— Моя. — Саймон сглотнул; во рту было железо. — Ты обещаешь, что никто не увидит. Ты не можешь это обещать. Это не твоё.
Он сказал это и сам услышал, что попал. Не потому, что Крейг изменился в лице — лицо осталось тем же. Потому что он не ответил сразу. Пауза была короткой, в один вдох, но она была, и Саймон держался за неё, как держался за край стола там, на кухне: единственное, что не уходило из рук.
— Ты думаешь, ты умный, — сказал Крейг. Тихо.
— Нет.
— Ты думаешь, можно торговаться.
— Я не торгуюсь. Я спрашиваю, кто обещает.
Белый свет прошёл по прихожей ещё раз и ушёл.
Крейг оттолкнулся от кресла. Два шага, которые были между ним и прихожей, стали двумя шагами до Саймона. Он взял его за ворот — ворот уже не держал, ткань поехала — и поднял. Не до конца: только чтобы спина оторвалась от стены и вернулась в неё с ударом, от которого в глазу стало белым.
— Я спрашиваю последний раз. — Близко. Пиво, пот, что-то ещё, своё, чем пахнут люди, когда им хорошо. — Ты. Уезжаешь.
Саймон висел на его руке и смотрел на него.
Уехать было просто. Он знал это, когда Крейг сказал «думай», и знал сейчас. Автобус, город без лиц, стена. Крейг прав, так всем проще. И одновременно он видел, как Крейг не ответил на «кто обещает», — одну секунду, один вдох, — и понимал, что отдать единственное решение, которое ещё было его, человеку, который сам не знает, что обещает, нельзя.
— Я... — сказал он.
В прихожей что-то хрустнуло.
Стекло: так хрустит экран, когда на него ставят ногу второй раз. Крейг услышал тоже: голова его пошла к двери, медленно, как поворачиваются на шаг, которого не ждали.
Дверь была распахнута настежь.
Он увидел это с улицы, ещё из машины: жёлтый клин на крыльце, пустой проём, никого. Он не помнил, как заглушил мотор и заглушил ли, — помнил только, что сгрёб с сиденья телефон и сунул в карман. Крыльцо — две ступени. Из глубины дома шёл голос — негромкий, довольный. Он знал этот голос. Под ногой что-то хрустнуло, и он посмотрел вниз: телефон. Экран в паутине, под паутиной ещё тлеет свет. Голос оборвался. Коврик сбит. На вешалке — чужая куртка; он знал её: она не первый сезон висела в раздевалке рядом с его собственной.
Из кухни через проём — опрокинутый стул, осколки, лужа на половицах.
Он вошёл.
Крейг стоял над Саймоном. Держал его за ворот у стены, на весу, и голова его уже шла к двери — медленно, на хруст, — а лицо Саймона было не лицом — красное с одной стороны, белое с другой, глаз закрыт, вторым он смотрел. Не вырывался. Смотрел.
Крейг довернул голову.
— Джейк...
Старая реакция — Джейкоб видел её сотни раз: Крейг выпрямляется, когда он входит, ищет взгляд, ждёт, куда. Он начал выпрямляться и сейчас. Он отпустил ворот. Саймон сполз по стене.
Дальше Джейкоб не решал.
Он взял Крейга за шею сзади и за майку и снёс с места — через всю комнату, в стену у телевизора. Полка качнулась, с неё посыпались бутылки. Крейг ударился спиной и не упал: он не падал с одного броска никогда, Джейкоб это знал лучше, чем кто угодно, потому что сам учил его не падать. Крейг оттолкнулся от стены, выпрямился — и Джейкоб увидел, как в нём всё готово: плечи, вес на передней ноге, подбородок вниз. Так он входил в схватку.
Он не вошёл.
Руки поднялись — не кулаками, ладонями вперёд, на уровне груди. Так поднимают на поле, когда капитан орёт на тебя через всё поле: понял, понял.
— Джейк. Джейк, стой. Это же я.
Джейкоб ударил.
В лицо, с правой, всем, что принёс из машины. Голова Крейга мотнулась к стене, и он снова не упал — но и не ответил. Ладони так и стояли перед ним. Второй удар — в них, сквозь них, в скулу. Третий. Крейг закрылся предплечьями, как закрываются от града, и пошёл вдоль стены назад, боком, не отрывая от неё спины, и Джейкоб шёл за ним.
В комнате было тесно: кресло, стол, телевизор, две стены. Два тела, каждое из которых привыкло, что ему уступают место. Уступало одно.
Он понял это на четвёртом ударе и на пятом, когда Крейг — здоровее его, тяжелее его, человек, который ломал в схватке людей покрупнее, — опустил руки до уровня живота и просто принимал. Он мог бы ударить. Руки у него были, ноги были, стена за спиной была. Он не бил. Он смотрел на Джейкоба между ударами одним глазом — второй уже закрывался — и в этом глазу не было драки. Было то, что было в раздевалке каждое утро: куда?
Где-то под тем, что он делал, лежало другое, и он знал, что оно там: лицо у стены, глаз закрыт. Шесть минут. Правило отца. «Разберусь». Он доехал — и опоздал, и вот оно, опоздание, стояло перед ним в белой майке, не поднимало рук и говорило «Джейк», и единственное, что он умел с этим делать, он делал.
Стена кончилась. Крейг упёрся спиной в кресло.
— Джейк...
Джейкоб догнал его у кресла.
Он не помнил, как оказался в углу — между стеной и тумбой под телевизором; спина нашла две стены сразу и больше не отпускала. До угла он помнил одно: проём в прихожую и Джейкоба в нём — и как внутри на один вдох стало тепло. Приехал. Вдох кончился, когда Крейг полетел в стену.
Крейг не дрался.
Саймон видел это и не понимал. Человек, который водил его за волосы по этой кухне, стоял спиной к креслу, с поднятыми ладонями, и говорил «Джейк». Только это. «Джейк». Как будто имя могло остановить. Джейкоб бил, и Крейг принимал — предплечьями, скулой, тем, что подставлялось, — и не ударил в ответ ни разу. Он отступал, пока было куда. Потом стало некуда.
Джейкоб не говорил ничего. Он не сказал ни слова с той секунды, как вошёл.
Саймон знал это лицо. Он видел его над собой — у шкафчиков, в туалете, под дождём, на кухне, когда рука держала за затылок. Он думал, что это лицо существует только для него. Сейчас оно было над Крейгом, точно такое же, до последней черты. Тот, кто вчера в машине сказал «нет так нет» и услышал, и тот, кто говорил «скажи», — это был один человек. Саймон знал это всегда.
Удар. Голова Крейга мотнулась — и только потом, через вдох, пришёл звук: глухой, мокрый. Он пришёл отдельно и лёг не туда, где был удар. Саймон моргнул. Следующий — то же: движение, пауза, звук. Как будто кто-то плохо склеил.
Ухо, подумал он. Крейг бил по уху. Это ухо.
Колени у Крейга подломились. Он не упал — Джейкоб держал его за майку, одной рукой, и майка держала, — но ноги кончились, голова ушла на плечо, ладони, которые всё это время стояли перед грудью, разжались и повисли. Глаз, которым он смотрел, закрылся.
Джейкоб ударил ещё.
В лицо, которое уже никуда не смотрело. Голова мотнулась на шее, как у куклы. Ещё. С губ Крейга сорвалось красное — не брызнуло, а полетело, каплями, медленно, и капли висели в воздухе на секунду дольше, чем висят капли, и легли на обои, на спинку кресла, на белую рубашку, на щёку Джейкоба.
И свет расслоился.
Саймон увидел это сразу и не поверил. Жёлтый свет лампы — тот, что был здесь всегда, — разошёлся по краям, как разъезжается плохо напечатанная картинка: у всего появился красный край с одной стороны и синий с другой. У спинки кресла. У плеча Джейкоба. У руки, которая поднималась и падала. Рука была одна, но за ней шли две тени — красная чуть впереди, синяя чуть позади, — и они не успевали за ней, и когда она останавливалась, они догоняли её и складывались в одно, и потом снова расходились.
Он зажмурил больной глаз. Здоровым — то же самое.
Удар повторился. Не следующий — тот же: рука ушла назад, пошла вперёд, дошла до лица — и снова ушла назад, из той же точки, тем же движением, как кадр, который заело. Звук пришёл один на два удара. Саймон смотрел и считал — два, три, — и на третьем комната дёрнулась.
Полоса. Горизонтальная, в ладонь шириной, на уровне его глаз: всё, что в неё попало — кусок спинки кресла, бок Джейкоба, стена, — сдвинулось вправо, как сдвигают строчку, и мгновение висело не там, где должно, с рваным краем, а потом встало обратно. Он успел увидеть, как в этой полосе рубашка Джейкоба была в одном месте, а руки — в другом.
Джейкоб мерцал.
Он был — и его не было. На долю секунды, как лампочка с плохим контактом: вот он, в полный рост, над Крейгом; вот — пусто, кресло, чужое тело, повисшее на нём, и никого над ним; вот он снова, в той же точке, с поднятой рукой, с красным на щеке. Рука ударила. Звук пришёл. Джейкоб погас и зажёгся.
Стена за спиной подалась. Не стена — то, что он считал стеной: она не держала, она пружинила, как ткань. Расстояние до кресла вытянулось, как коридор, потом сжалось — так, что он видел нитки на разошедшемся шве, — потом вытянулось снова.
Крейг не двигался. Крейг давно не двигался. Джейкоб бил.
Саймон не понимал, что происходит. С ним, с комнатой, с лампой, с человеком, который мерцал в трёх шагах и бил того, кто уже ничего не чувствовал. Он думал, что это глаз. Что это ухо. Что это голова, которую били о стену. Внутри него не осталось ничего, кроме одного, и это одно вышло наружу само.
— ХВАТИТ!
Не как голос. Как волна: он почувствовал её лицом, грудью, тем, как качнулся воздух; она ударила в стены, вернулась, прошла сквозь него и ушла дальше, туда, где комнаты уже не было. Эхо было длинным, несоразмерным — так не звучит гостиная в доме с облупленным фасадом. Так звучит зал.
Рука остановилась.
В воздухе, на половине замаха. Не замедлилась, не дрогнула — . Спина, плечи, голова — всё замерло в той точке, где было, и держалось там, ровно, без усилия, как держится кадр на паузе.
И продолжало мерцать.
Джейкоб стоял с поднятой рукой — и гас, и зажигался, и красный край с синим расходились от него и сходились, и полоса на уровне глаз дёрнулась ещё раз и не встала на место. Он стоял неподвижно — и не был на месте. Крейг висел на его руке, с головой на плече.
Саймона разорвало.
Он не знал, что это — то, что случилось внутри. Воздух перестал входить. Он открывал рот и не мог вдохнуть, и плакал — понял это по тому, как защипало бровь: слёзы шли в рану, — и дрожал так, что стучали зубы, и смотрел на человека, который мерцал, и думал, что сейчас это дойдёт до него. Что он тоже погаснет. Что комната сложится, как складывалась полоса, и его в ней не будет. Он вжимался в угол, который не держал, и звал — не вслух, вслух уже ничего не было, — чтобы это кончилось.
Рука опустилась.
Ровно, без рывка, как опускают по счёту. Пальцы на майке Крейга разжались — все сразу, не по одному, — и Крейг сползал по спинке кресла, пока не лёг на полу, на бок, лицом к стене.
Джейкоб повернул голову. Медленно — не так, как остановился; по-другому, по-человечески. Посмотрел на Саймона. И его снова не было — и он был.
Потом он пошёл к нему.
Через комнату, три шага — или тридцать, расстояние не держалось. Опустился на колени — на оба, прямо на половицы — и протянул руки. Те же. С содранными костяшками, с кровью на манжетах, те, что держали Крейга за майку десять секунд назад. Саймон увидел их у своего лица и дёрнулся — спиной в угол, головой в стену, не решая, просто дёрнулся.
Руки остановились.
Висели в воздухе, в сантиметре. Потом одна легла ему на плечо — осторожно, как кладут на то, что может сломаться, — и вторая прошла за спину, не касаясь бока, и его потянули вперёд — медленно, без рывка, давая остановиться. Он не остановился. Он упал лицом в рубашку, в разошедшийся шов, в запах пота и чужой крови, и его держали — одной рукой за плечи, второй под лопатками, далеко от рёбер, и держали так, как не держали никогда: .
— Малыш. — Голос был сорванный, незнакомый. Рука прошла по волосам — от затылка вверх, медленно, ещё раз. — Малыш, останься со мной. Останься. Слышишь? Я здесь. Останься со мной.
Он говорил это в волосы, и гладил, и говорил ещё — те же слова, по кругу, как говорят тому, кто уходит.
И свет начал сходиться.
Саймон видел это одним глазом, через слёзы, через ткань: красный край и синий край пошли навстречу друг другу — медленно, как смыкаются створки, — и легли один на другой, и стали жёлтым. Полоса на уровне глаз встала на место — он не видел, как; просто в какой-то момент её не стало. Звук вернулся: дыхание над ухом было там, где дышали. Расстояние до кресла стало расстоянием до кресла — три шага, и в них ничего не менялось. Стена за спиной стала стеной: твёрдой, холодной, с обоями, которые он знал наизусть.
Джейкоб не мерцал. Джейкоб держал его и говорил «останься», и был на месте — весь, целиком, тяжёлый, горячий сквозь рубашку.
Комната вернулась. Она возвращалась долго, по частям, как возвращается зрение после вспышки. Всё остановилось в одну секунду — а собиралось обратно, пока он не перестал считать.
Саймон вцепился в рубашку. Обеими руками, в ткань на спине, в мокрую манжету. Он держался за человека, которого боялся, и боялся его, и держался, и это было одно движение, не два. Дрожь не проходила. Она шла в чужие руки и возвращалась обратно, и руки держали всё равно.
— Собирай вещи, — сказал Джейкоб ему в волосы.
Не вопрос.
— Ты едешь ко мне. Сегодня. Что нужно — возьмём, остальное потом. — Пауза; руки сжались чуть сильнее и отпустили, вспомнив про рёбра. — Я больше не оставлю тебя здесь. Ни на одну ночь.
Саймон слышал это сквозь рубашку.
В машине он сказал «нет». Апартаменты, консьерж, чужие деньги — нет, и его услышали. Это было не то. Это был не дом, за который платят. Это был «ко мне», сказанный в волосы, со сбитыми руками, человеком, который только что стоял с поднятой рукой и остановился на его голос. Внутри должно было подняться то же, что в машине — холодное, своё: кто решает, где мне жить. Оно не поднялось. Или поднялось — и не дошло. Он дрожал, и его держали, и .
Он не сказал «да». Он не сказал ничего. Он держался за рубашку.
— Он... — Голос не шёл. Он попробовал ещё. — Он сказал уехать. Из города.
Руки замерли.
— Что?
— Уехать. Иначе покажут. — Саймон говорил в ткань, по слову, с паузами на вдох. — У него запись. Ты. Как ты копам... про вечеринку. Он показал. Кусок.
Джейкоб не ответил. Саймон не видел его лица — только почувствовал, как рука на плече стала другой: не сильнее, а твёрже.
На полу у кресла зашевелилось.
Крейг приходил в себя так, как приходят после нокаута — не сразу и не весь: сначала рука поползла по половицам, потом он закашлялся, красным, потом попробовал подняться на локте и не смог и лежал, дыша ртом, глядя в их сторону глазом, который ещё открывался.
Джейкоб повернул голову. Саймон почувствовал это движение всем телом, потому что держался за него.
— Это она, — сказал Джейкоб.
Не вопрос.
Крейг сглотнул. Долго собирал слова.
— Она. — Голос мокрый, через разбитые губы. — Мне — сорок секунд. Показать. Остальное у неё. Я сделал, что сказали, Джейк. Я почтальон.
— Вон.
Одно слово. Негромко.
Крейг поднимался долго — сначала на колено, потом за спинку кресла, потом во весь рост. Саймон повернул голову — щекой по рубашке, не отпуская её — и смотрел. Крейг стоял, качаясь, и смотрел на Джейкоба, и в этом взгляде было что-то, чего Саймон не видел у него никогда: он ждал, что ему скажут ещё. Ему не сказали. Он прошёл мимо них — задев стену, не их, — в прихожую. Саймон слышал, как снялась с крючка куртка. Как под ногой ещё раз хрустнуло стекло. Шаги по крыльцу, неровные. Потом ничего.
Дверь осталась открытой. В гостиную тянуло холодом.
Джейкоб не встал. Он сидел на половицах, в крови — своей и чужой, — и держал, и Саймон держался, и дрожь никуда не уходила.
— Что взять, — сказал Джейкоб. — Скажи. Я поднимусь.
Саймон думал. Комната наверху — единственное место в доме, где вещи лежали там, где он их положил. Тетрадь под учебником. Рюкзак на стуле. На рюкзаке — сложенная серая футболка, не его.
— Тетрадь, — сказал он. — Рюкзак. — И тише, в ткань: — Футболку. Она на рюкзаке.
— Какую?
— Твою.
Джейкоб не ответил. Только рука на затылке прошла по волосам ещё раз — медленно — и осталась там.
Телефон Крейга ответил на седьмой раз.
До этого Присцилла слушала гудки, глядя на дорогу: центр, мост, кирпич, сайдинг. Она ехала туда, куда поехал он, — в сторону, не по адресу: адреса у неё не было, был Крейг, который не брал трубку. Платье мешало ногам на педалях; каблук соскальзывал; по чулку, лопнувшему в зале, вверх по бедру ползла холодная стрелка. Пальто осталось на спинке стула. Она не вернулась за ним — она вообще не вернулась.
— Да.
Голос был не его. Глухой, с чем-то во рту.
— Где ты.
— Вышел. — Он назвал улицу, которой она не знала, и угол, ларёк. Пауза, в которой он сглотнул. — Он приехал, Эшфорд.
Она не спросила, кто. Она отключилась и прибавила.
Ларёк на углу светился один на всю улицу — жёлтый, с решёткой на окне, с пустыми ящиками у стены. Крейг стоял под этим светом в куртке, застёгнутой до горла, и когда она остановилась и вышла — на каблуках, на мокрый асфальт, в платье без рукавов, в осенний холод, — он не шевельнулся.
Лицо у него было не лицо.
Губы разбиты, левый глаз закрыт, бровь налилась и поплыла; на скуле ссадина, которая к утру станет чёрной. Он стоял прямо, как стоял всегда, но прямо стояло только тело. Всё остальное в нём было опущено.
— Что случилось, — сказала она.
— Он приехал. Я не успел.
— Что — не успел?
— Ничего. — Он посмотрел на неё одним глазом. — Он знает. Про запись. Про сорок секунд. Что это ты.
Она стояла и слушала, и слова доходили не сразу, как доходит холод до голых плеч.
— Ты сказал ему.
— Он не спрашивал. Он сказал: это она. Я сказал: она.
— ТЫ ИДИОТ! — Это вышло из неё так, что она сама не узнала голос: не свой, не тот, которым говорят в коридоре, не тот, которым плачут в кабинете. Голос ударил в решётку ларька и вернулся. — КАК ТЫ МОГ ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ДЖЕЙКОБ УЗНАЛ ОБО ВСЁМ?
Крейг не отступил. Он стоял и смотрел на неё, и глаз, который видел, не отводил.
— Я сделал всё, что ты сказала.
— Я не говорила...
— Ты сказала: показать и объяснить. Я показал и объяснил.
— Я не просила его избивать! — Она сделала шаг, ещё; каблук подвернулся, она устояла. — Я сказала — припугнуть! Показать сорок секунд! Я не просила... — Она не нашла слова. Что эти руки сделали с лицом мальчика, она не видела — но видела, что сделали с самим Крейгом, и этого хватало. — Я не это тебе говорила!
Она толкнула его.
Обеими руками, в грудь, со всей силы, которая была в ней, — так толкают, чтобы человек отлетел, чтобы ему было больно, чтобы хоть что-нибудь сдвинулось с места. Он не сдвинулся. Ладони ударили в куртку и остановились, как останавливаются о стену, и стена стояла, где стояла, и смотрела на неё сверху виновато — так виновато смотрит собака, которая не понимает, за что.
Она толкнула ещё раз. То же.
Третьего раза не было.
То, что держало её весь вечер — зал, порог, дорога, гудки, — кончилось где-то между вторым толчком и третьим, и она не успела это поймать. Лицо пошло первым; потом горло; потом она услышала звук, который издавала, и не узнала его тоже. Она плакала. Не так, как в машине под синим окном, где можно было стереть тушь и уехать. Не так, как в кабинете, где слёзы кончались по счёту. , — громко, некрасиво, с открытым ртом, — и ноги не держали, и она сделала то единственное, что было ближе всего.
Она упала лицом в его куртку.
В грубую ткань, пахнущую пивом и чужой кровью, в грудь, которая не отлетела от её толчка, — и плакала в неё, и держалась за неё пальцами, потому что больше держаться было не за что.
Крейг стоял.
Он не поднял рук. Они висели вдоль тела, большие, разбитые, и не двигались — ни к ней, ни от неё. Он не сказал ничего. Он не отступил и не обнял. Он просто стоял под жёлтым светом ларька, на пустой улице, и давал ей плакать в себя так, как дают прислониться к столбу.
Над ними гудела лампа. По улице никто не шёл.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.