Не осталось следующего хода

«То, что держало её весь вечер — зал, порог, дорога, гудки, — кончилось где-то между вторым толчком и третьим». Лицо, горло, звук, который она не узнаёт. «Не так, как в машине под синим окном, где можно было стереть тушь и уехать. Не так, как в кабинете, где слёзы кончались по счёту. Она плакала так, как плачут люди, у которых не осталось следующего хода, — громко, некрасиво, с открытым ртом». Она падает лицом в его куртку, «пахнущую пивом и чужой кровью», и держится «пальцами, потому что больше держаться было не за что». Крейг стоит. «Он не поднял рук… Он не отступил и не обнял. Он просто стоял под жёлтым светом ларька и давал ей плакать в себя так, как дают прислониться к столбу».

Кодекс дважды разбирал её слёзы как инструмент («Слёзы по разрешению»); эти — первые, которые ничего не делают. Весь вечер у неё был следующий ход: позвать, удержать, устроить, послать слово под скатертью. Теперь ходов нет, и вместе с ними кончается то, что держало её «вместо кожи». Это не раскаяние и ещё не осознание — это обвал, с которого раскаяние иногда начинается, а иногда нет. Заметьте, к кому она прислоняется: к человеку, которого считала инструментом и которого только что назвала идиотом, — потому что он единственный, кто остался на этой улице. И заметьте, как он стоит: не обнимает, не отступает, «как столб». Два человека, каждый из которых использовал другого, впервые оказываются друг другу просто опорой — не из близости, а потому что больше ничего нет. Для Присциллы это самое честное место за всю книгу. Для Крейга, возможно, тоже.