Игрушки

Будильник звонил третий раз.

Первые два Джейкоб, судя по всему, выключил сам: рука помнила движение, голова — нет. Теперь звук шёл откуда-то из-под подушки, глухой, настойчивый, и он несколько секунд лежал, не открывая глаз, пока цифры на экране не пробились сквозь сон и не сложились во время.

Семь пятьдесят две. Тренировка — в половине девятого. Пропустить её второй раз подряд было нельзя.

Он дёрнулся вверх — и не смог: правая рука лежала под чужим телом, затёкшая до плеча, тяжёлая, как не своя. Пришлось вытаскивать её по частям, подпирая другой рукой чужую голову, чтобы не уронить. Саймон не проснулся. Даже не сбился с дыхания.

Джейкоб сел на край кровати, тряся онемевшей кистью, и посмотрел на него.

Саймон спал так, как Джейкоб не видел ни разу: на боку, лицом в подушку, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с края. Позавчера он тоже лежал на этой кровати неподвижно, но то был не сон — обморок; тело просто выключили. Сейчас Саймон спал по-настоящему, глубоко, как спят у себя дома, — в его футболке, на его простынях. Джейкоб не знал, что Саймон так умеет.

Смотреть на это он мог позволить себе секунд пять. Потом встал.

Дальше всё происходило так, как происходило каждое утро, только втрое быстрее и в полтора раза громче. Шорты — на стуле. Футболка — в шкафу, первая попавшаяся. Носок нашёлся один; второй обнаружился под толстовкой Саймона на кресле, и Джейкоб вытянул его двумя пальцами, осторожно, не сдвинув толстовку с места, — и сам не понял, с чего вдруг такая осторожность. Сумка стояла у двери со вчера — бутсы, форма, капа в боковом кармане; он проверил капу дважды, потому что в первый раз не поверил. Куртка — внизу, на полу у кресла, куда вчера не долетела до спинки.

Телефона не было.

Не на комоде, где он всегда лежал. Не в кармане куртки. Не в сумке. Джейкоб стоял посреди гостиной в одной бутсе, с курткой в руке, и оглядывал комнату так, будто телефон мог спрятаться из вредности, — пока взгляд не упёрся в стол. Две коробки из-под пиццы. Два мутных кольца на столешнице. И телефон — экраном вниз, там, где он сам его положил вчера, вернувшись с кухни после звонка.

Он взял его, не переворачивая, и сунул в карман. На экран смотреть не стал. Что там могло быть, он знал и так: Прис. Вчера она сказала «я люблю тебя», а он сказал «спи» и пообещал поговорить днём. Это «днём» наступало через несколько часов. На «знал и так» у него сейчас не было времени.

Ключи он искал ещё полминуты — хлопал по карманам, по сумке, по куртке, — пока не вспомнил про стеклянную чашу у двери, в которую бросал их каждый вечер последние три года.

Дверь уже была открыта. Утро за ней стояло серое, сырое, пахло мокрой травой. Джейкоб стоял на пороге с сумкой на плече и смотрел на лестницу.

Потом поставил сумку на пол и пошёл наверх.

Это заняло две минуты, которых у него не было. Он поднимался, перешагивая через ступеньку, и объяснял себе, зачем: сказать про кухню. Человек проснётся в чужом доме один — надо, чтобы он знал, что можно есть. Это была нормальная причина. С ней можно было подняться.

Саймон лежал так же, только рука ушла с края под подушку. В сером утреннем свете синяк на скуле проступил по-настоящему — вчера, при лампе, он казался тенью; сейчас это было плотное лиловое пятно с чёткой границей, и под нижним веком уже наливалось тёмным. Джейкоб наклонился. Рука сама пошла к лицу — и остановилась над синяком, не дойдя. Он переложил её на волосы. Волосы были тёплые, сонные, смятые подушкой.

Он не собирался этого делать. Просто наклонился ближе, чем нужно, чтобы сказать, — и губы оказались у виска, над самой границей лилового, и коснулись. Коротко. Как ставят точку, не читая, что написано.

— Я скоро вернусь, — сказал он тихо, уже выпрямляясь. — Можешь есть всё, что найдёшь на кухне.

Саймон не ответил. Джейкоб и не ждал. Он сбежал по лестнице, подхватил сумку, и дверь за ним закрылась почти беззвучно — в этом доме даже двери были воспитанными.

Прикосновение дошло до него с опозданием — как звук после вспышки.

Саймон лежал, не открывая глаз, и чувствовал на виске место, где только что было тепло. Потом — шаги на лестнице, быстрые, через ступеньку. Дверь. Тишина. За окном заворчал и стих двигатель.

Слова вернулись следом, целиком, как будто кто-то проиграл запись: «Я скоро вернусь. Можешь есть всё, что найдёшь на кухне».

Он открыл глаза. Потолок был белым и чужим, но на этот раз он знал, где находится. Дом вокруг стоял пустой и тихий. Его не разбудили, не выставили, не велели исчезнуть до чьего-то прихода.

Его оставили ждать.

Это было новое. Он лежал и разбирал это новое на части, как разбирал всё, — и не находил, с какой стороны подступиться.

На поле он вышел последним, и это заметили все.

Никто не сказал об этом ни слова. Тренер посмотрел на часы, потом на него, и этим ограничился: капитану полагалось то, что не полагалось остальным, и все знали, где проходит эта граница. Парни стояли полукругом на мокрой траве — пар от дыхания, красные уши, руки в подмышках. Утро было холодным, по-настоящему осенним; поле блестело, как после дождя, хотя дождя не было.

— Кто тебя так, Восс? — спросил кто-то сзади, когда он проходил мимо. — Губа. Прис, что ли?

Смех — короткий, свой. Джейкоб не обернулся.

— Отвали.

Смех кончился сам, без дополнительных усилий. Джейкоб встал в полукруг — не в ряд, а на полшага впереди, там, где стоял всегда, — и тренер заговорил.

— Барнса нет. — Сухо, глядя поверх голов. — Отстранён до конца разбирательства. Сколько — не знаю. Вопросы к администрации, не ко мне. Пока работаем без него.

Секунду было тихо. Потом полукруг зашумел — не громко, но сразу весь.

— Какого разбирательства? — Миллер.

— У нас на выходных игра! Кто в схватке-то?

— Без Крейга нас сомнут, тренер, вы же сами говорили...

— Это из-за того фрика, да? — Голос из второй линии. — Из-за жалобы? Из-за одной жалобы?

— Джейк. — Беккер, сбоку, вполоборота к нему. — Ты же можешь. Твой отец — одно слово...

Тренер свистнул. Коротко. Полукруг не стих — стал тише на полтона и тут же набрал обратно. Тогда тренер сделал то, что делал всегда, когда команда переставала быть командой: не свистнул второй раз, а нашёл глазами Джейкоба.

Это была их старая договорённость, ни разу не произнесённая вслух. Поле — тренера. Парни — его.

— Тему закрыли, — сказал Джейкоб.

Негромко. Он не повышал голос на команду три года — не было нужды. Громко кричат те, кому надо, чтобы их услышали; его слышали и так. Шум осел — не весь, но большая часть. Остался Беккер.

— Джейк, ну серьёзно, это же...

Джейкоб сделал к нему один шаг.

Один. Не поднимая рук, не меняя лица. Беккер замолчал на середине слова, как будто слово ему перекрыли.

— Крейг отстранён, — сказал Джейкоб, глядя на него и говоря всем. — Это не обсуждается. Ни здесь, ни в раздевалке, ни в чате. Кто хочет обсудить — подходит ко мне. Один. После тренировки. — Он перевёл взгляд с Беккера на Миллера, с Миллера на вторую линию, задерживаясь на каждом ровно столько, чтобы тот опустил глаза. — И ещё. Крейг три года стоял рядом со мной. Вы видите, где он теперь. Подумайте, прежде чем занимать его место в этом разговоре.

Стало тихо так, как бывает тихо не от страха — от того, что все разом вспомнили, кто здесь решает, с кем здороваться, кого звать на вечеринки и кого подвозить после игры. Тренер этого не решал. Тренер решал, кто выходит на поле. Всё остальное в этой команде три года решал Джейкоб, и Крейг был живым доказательством того, что бывает с человеком, рядом с которым он перестал стоять.

Тренер дождался тишины — не своей, Джейкоба — и только тогда заговорил снова, обычным голосом, с тем усталым довольством, с каким принимают работу, сделанную за тебя:

— Восс, ведёшь двустороннюю. Два состава, пятнадцать минут, потом схватки.

— Миллер, Беккер, вторая линия — туда, — сказал Джейкоб, показав подбородком. — Остальные со мной.

Они разошлись по его слову, не глядя на тренера. Тренер и не ждал, что посмотрят.

Он повёл.

Первые минуты всё шло как обычно: разбивка, пас, захват, рак, свисток. Тело знало это лучше, чем что-либо другое в жизни, и Джейкоб отдал ему управление, рассчитывая, что оно справится само.

Оно не справлялось.

Мяч пришёл к нему на секунду раньше, чем он был готов, и ушёл в землю. На раке он вошёл слишком тяжело — своего же парня снесло на метр, тот поднялся, матерясь, и Джейкоб не извинился, потому что не понял сразу, что сделал. Потом он пропустил сигнал — Миллер орал «мяч!» три раза с другого состава, а он смотрел на боковую линию, где никого не было, и думал... нет, не думал. Там крутилось что-то без слов, по кругу, как бельё в машине. Лиловое пятно на скуле. Прис — «я люблю тебя» — и его «спи», сказанное человеку, которого он знал три года, с той же лёгкостью, с какой говорят «ага». «Тебе точно не о чем беспокоиться» — другому человеку, через минуту, голосом, который он сам не узнал. Крейг с сумкой на плече. Телефон экраном вниз. «Поговорим днём» — а день уже шёл. Оно крутилось, пока свисток не вернул его на поле.

— Восс! Ты с нами?

— С вами.

Он разозлился — на себя, на свисток, на серое утро — и переложил злость в ноги. Следующие минуты он играл так, как играл в семнадцать: грубо, жадно, в каждый контакт всем весом. Это помогало. Пока мяч был в руках, в голове не оставалось места ни для чего.

Миллер шёл с мячом по краю, и Джейкоб догнал его, и сбил, и упал сверху, прижав плечом к траве, — чистый захват, как по учебнику.

Под ним было лицо.

Не Миллера. Бледное, узкое, с мокрыми тёмными волосами, прилипшими ко лбу, с лиловой скулой — лицо с той дороги, под дождём, только теперь не вырывавшееся. Оно лежало под его весом спокойно и смотрело снизу вверх, и губы его разошлись.

— Ну? — сказало лицо. — Тебе же нравится.

Жар ударил вниз, в живот, мгновенно, и так же мгновенно — в руки: пальцы, вцепившиеся в чужую форму, сжались сильнее, плечо вдавилось в грудную клетку под ним, и на одну секунду он хотел — всем телом, без имени — надавить ещё. Прижать. Чтобы под ним дёрнулось.

— Восс! Слезь с меня, бля! Восс!

Красное лицо Миллера. Рот, перекошенный злостью. Рука, толкающая его в плечо.

Джейкоб скатился с него и остался стоять на одном колене, глядя в траву. Трава была зелёной и мокрой. Миллер сел, держась за рёбра, и сказал что-то ещё — он не услышал. Секунду он не понимал, где поле, где край, что он должен делать с мячом, который лежал в метре от него, никому не нужный.

Потом он встал.

— Чего разлёгся? — сказал он Миллеру. Громко, чтобы слышали все. — Встал. Заново.

Свисток. Миллер поднялся, сплюнул, посмотрел на него долго — и пошёл на позицию. Остальные тоже пошли. Никто не спросил ничего.

Джейкоб вытер ладони о шорты. Ладони были мокрые не от травы.

В раздевалке было жарко, тесно и влажно, как всегда после поля: пар из душевых валил в проход, зелёные дверцы хлопали вразнобой, пятнадцать человек раздевались, мылись, одевались и толкались в пространстве, рассчитанном на десятерых, и никому из них не приходило в голову, что это может кому-то мешать.

Пахло потом — свежим, с поля, и старым, въевшимся в скамейки за годы. Мокрой резиной. Дешёвым гелем с запахом чего-то синего, которым кто-то щедро мылся за стеной. Дезодорантом, который брызгали в пар не глядя, целым облаком. Камфорой: второй столб, самый тяжёлый в команде, сидел на скамье напротив, расставив ноги, и втирал в колено разогревающую мазь — медленно, с удовольствием, как втирают в себя что-то приятное. Носками. Травой с бутс, свалившихся кучей у входа.

Джейкоб сидел у своего шкафчика, в полотенце на бёдрах, с мокрыми волосами, и смотрел.

Он не смотрел здесь три года. Тела в раздевалке были как шкафчики, как скамейки, как кучи формы на полу — часть помещения. Сейчас он смотрел нарочно, по одному, как проверяют языком зуб: болит или нет.

Миллер стоял у соседнего шкафчика голый, спиной к нему, и вытирал голову. Спина у него была широкая, в красных полосах от травы и чужих шипов; вода бежала по позвоночнику вниз, в ложбину, и терялась. Он переступил с ноги на ногу, повернулся вполоборота — живот, бёдра, всё как у всех — и, не прикрываясь, потянулся за трусами. Здесь не прикрывались никогда. Беккер стоял у зеркала над раковинами в одних компрессионных шортах, облепивших его, как вторая кожа, и укладывал мокрые волосы; на рёбрах у него синела татуировка, которую он показывал девчонкам на вечеринках, задирая футболку. Кто-то прошёл по проходу голый, с полотенцем на плече, насвистывая. Кто-то щёлкнул полотенцем по чужому заду; тот заорал, погнался, и оба влетели в пар, хохоча. На скамье у душевых стояли стаканчики с капами; кто-то разматывал с пальцев тейп, оставляя на коже белые следы. Со стороны душевых кто-то в подробностях, с жестами, рассказывал про девчонку с субботней вечеринки — что она делала, что сказала, что у неё было под платьем, — и слушатели одобрительно ржали в нужных местах.

Джейкоб смотрел на всё это — на спины, на мокрые бёдра, на воду, бегущую по чужой коже, на голый зад в проходе — и ждал.

Ничего.

Ни жара, ни тяжести внизу, ни того, что десять минут назад вдавило его плечо в грудь Миллера. Он смотрел на спину Миллера и чувствовал к ней ровно то же, что к собственной сумке. Голые мужики, пар, мат, камфора. Помещение.

«Вот», — подумал он. И это «вот» было похоже на выдох.

А потом — без приглашения, сквозь пар — в эту раздевалку вошло другое тело. Узкие плечи на тёмном белье. Рёбра, которые можно пересчитать пальцами, — он считал. Белая кожа, под которой просвечивали вены. Живот, подобравшийся под его ладонью и тут же подавшийся навстречу. Вдох, который так и не стал выдохом.

Тело ответило сразу — здесь, посреди раздевалки, под полотенцем, — так, что ему пришлось сесть ровнее и переложить руки на колени.

Он сидел, ждал, когда это пройдёт, и объяснял себе, глядя в открытую дверцу. Значит, дело не в мужчинах: вот они, пятнадцать штук, вокруг — и ни один. Значит, дело в одном человеке, а у этого есть объяснения, нормальные, человеческие, их много. Привычка: три года он смотрел на этого человека каждый день, три года это тело было единственным, которое он трогал не в игре, — конечно, привычка. Или вина: он видел синяки. Все, на тёмном белье, и помнил, который из них его. Или тот дом — цепи, крик, тело на полу, до которого он не мог дотянуться, — кто угодно после такого прирастает к человеку, это не про желание, это про то, что он чуть не умер у тебя на глазах. Или просто контроль: ему нужно, чтобы Саймон был там, где он его оставил. Чтобы никуда не делся. Всё.

И Прис. Три года он не врал ей — не из честности, а потому что не было нужды. Вчера соврал за десять секунд, легко, как врут про мелочь, — и мелочь в этот момент лежала на его диване. Это тоже нужно было куда-то деть. Он решил, что разберётся днём. Днём он ей и обещал.

Он перебрал объяснения по одному, как перебирают ключи на связке, и ни один не подошёл к замку. Проверять дважды он не стал.

— Джейк.

Беккер стоял над ним. Уже не у зеркала — здесь, в полуметре, в одних компрессионных шортах, с мокрой грудью на уровне его лица, с каплями на ключицах, с запахом душа, дезодоранта и пара, который он принёс с собой. Он наклонился, чтобы говорить тише, и стал ещё ближе. В этом не было ничего, кроме раздевалки, — здесь так стояли все и всегда.

Но Джейкоб почувствовал эту близость кожей, всю, как чужую ладонь на затылке. Чужой мужик. Голый. Вплотную. Сразу после того, что только что вошло в него сквозь пар. Он подумал, что, если Беккер сейчас коснётся его плечом, он его ударит, — и подумал это спокойно, как констатируют факт.

— Слушай, насчёт Крейга. — Беккер говорил вполголоса, заговорщицки. — Я понимаю, ты сказал. Но ты же реально можешь. Поговорить с директором. Или твой отец — одно слово, и всё. Это ж из-за того фрика, все знают, он на него...

Джейкоб встал.

Он встал так резко, что Беккер отшатнулся, и дверца шкафчика за спиной Джейкоба грохнула о соседнюю от удара ладонью — он не помнил, как ударил. В раздевалке стало тихо. Не сразу — волной, от его шкафчика к душевым; рассказ про девчонку оборвался на полуслове.

— Я, по-моему, сказал. — Тихо. Так тихо, что Беккеру пришлось остаться близко, чтобы слышать, — и это было единственное, что удерживало Джейкоба от того, чтобы оттолкнуть его обеими руками. — Ещё одно слово про Крейга. Одно. И ты пойдёшь следом. Понял меня?

— Понял. — Беккер поднял обе ладони. — Понял, Джейк. Извини. Всё, забыли.

Он отступил — спиной, не оборачиваясь, как отступают от собаки, — и пар закрыл его. Через несколько секунд в раздевалке снова хлопнула дверца, потом другая, кто-то засмеялся, рассказ про девчонку возобновился с того же места, и шум вернулся, как вода, в которую бросили камень.

Джейкоб сел.

Руки у него дрожали — мелко, в пальцах. Он смотрел на них и ждал, когда пройдёт. Вокруг одевались, уходили, хлопали его по плечу на выходе — «до завтра, Джейк», — и он кивал. Власть была на месте. Она всегда была на месте. Одного тихого голоса хватало, чтобы пятнадцать человек замолчали, и ни одного голоса не хватало, чтобы замолчало то, что крутилось у него под рёбрами с самого утра.

Он оделся быстро. Застегнул куртку. Взял сумку.

Дома, в его кухне, в его футболке, был человек, которого он оставил три часа назад с одной фразой. Надо было проверить, как он там. Это было нормальное слово — «проверить». С ним можно было ехать.

Он проспал ещё почти два часа.

Не потому, что хотел, — тело взяло своё, не спрашивая, и когда Саймон проснулся во второй раз, свет в окне стоял уже дневной, ровный, без утренней серости. Он полежал, слушая дом. Дом молчал. Тогда он встал.

Оделся он в своё — толстовка и джинсы со спинки кресла, за два дня успевшие стать здесь привычными; футболку Джейкоба оставил на себе, под толстовкой, и не стал думать почему. Спускался медленно, держась за перила не из слабости, а потому что лестница без голоса всё ещё казалась ему подвохом. Гостиная при дневном свете выглядела честнее: две коробки на столе, два мутных кольца, которые он так и не вытер до конца, пульт на полу. Телефон в куртке на крючке. Одно сообщение — Эш, в семь утра: «Живой?» Он написал «да» и убрал телефон обратно.

«Можешь есть всё, что найдёшь на кухне».

Кухня была огромной. Он видел её вчера краем глаза, из прихожей, и сейчас остановился на пороге, как останавливаются на пороге магазина, в который зашёл не по карману: стеклянная стена в сад, свет, льющийся с трёх сторон, остров из тёмного камня посередине — на нём можно было бы разложить всю его комнату, и ещё осталось бы место. Шкафы шли по двум стенам, от пола до потолка, глухие, одинаковые, без ручек. Он не сразу понял, как они открываются.

Первый шкаф: тарелки. Ровные стопки, белые, одинаковые, явно ни разу не вынимавшиеся — на верхней лежал тонкий слой пыли. Второй: банки. Большие, пластиковые, с яркими этикетками — протеин, протеин, что-то для мышц, что-то для восстановления. Ряд одинаковых бутылок воды. Третий: пусто. Совсем. Кофемашина на столешнице оказалась единственной вещью на этой кухне, которой пользовались, — но кофе рядом с ней не было.

Холодильник — размером с его шкаф дома — светился внутри белым и почти пустым светом: вода, две бутылки с коричневой жижей, горчица, лимон, засохший с одной стороны, и пакет молока в дверце. Саймон проверил дату. Дата была ещё живая.

«Всё, что найдёшь».

Через десять минут он понял, что в этой фразе главным было слово «найдёшь».

Он стоял посреди кухни, в которой можно было накормить команду, и ему не из чего было сделать завтрак. Хлеба не было. Яиц не было. Масла не было. Был протеин, была горчица, был лимон. В гостиной на столе лежала вчерашняя пицца — холодная, в картоне, два с половиной куска в его коробке и остатки мяса в коробке Джейкоба, — и Саймон постоял, глядя на неё через дверной проём, и решил, что холодная пицца в одиннадцатом часу — это завтрак Джейкоба, а не его. У него, оказывается, были свои привычки. Он узнал об этом только что.

Он поймал себя на том, что ему смешно.

Не громко — внутри, сухо, одними уголками. Человек, у которого дом размером с квартал, сказал ему «ешь всё, что найдёшь» с такой щедростью, будто открывал кладовую, — и, похоже, искренне не знал, что в кладовой горчица. Джейкоб ел там, где заказывал. Или там, где платил. Еда появлялась в этом доме так же, как вчера пицца: из двери, в коробке, после звонка. Он просто не подумал. Ему не приходило в голову, что бывает иначе, — и в этом неведении было что-то настолько не злое, что Саймон впервые за всё время, что знал этого человека, посмотрел на него сверху вниз. Чуть-чуть. На секунду.

Хлопья нашлись в верхнем шкафу, за банками: початая коробка мюсли с ягодами на картинке, не похожая ни на что остальное в этой кухне. Он снял её, встряхнул — больше половины. С молоком из дверцы это уже было похоже на еду.

Миску он искал дольше, чем хлопья. В шкафу с тарелками мисок не было — только тарелки, плоские, одинаковые, стопками. Он открыл соседний — свёрнутый провод, коробка с посудой, которую, судя по скотчу, так и не распаковали, — и потянулся за коробкой, чтобы посмотреть, нет ли там мисок.

Рядом с коробкой лежали наручники.

Розовые. Мех, мягкий, искусственный, а под ним — металл, тонкая цепочка, маленький ключ на колечке. Он смотрел на них несколько секунд, не трогая, и в голове не было ни одной мысли, кроме того, что они не похожи. Не те. Не стальные, тяжёлые, холодные, которые он покупал сам и которые до сих пор приходили к нему во сне звеньями и весом. Другие. Лёгкие. Игровые. Из какой-то другой жизни, в которой у наручников был мех, а у людей — время играть.

— А это здесь откуда... — сказал он вслух, тихо, самому себе.

В прихожей щёлкнул замок.

Первое, что он почувствовал, было облегчение — короткое, тёплое: вернулся. Он не обернулся сразу; закрывал дверцу, аккуратно, чтобы розовое не осталось на виду, и успел подумать, что сейчас скажет про хлопья, и что это, кажется, будет первое, что он скажет этому человеку утром просто так, без причины, — когда за спиной прозвучал голос, и голос был не тот.

— О. Вижу, ты уже нашёл наши игрушки.

Он обернулся.

Присцилла стояла в проёме кухни — в тёмно-красном, с волосами тяжёлой волной, руки скрещены на груди. Стояла так, будто стояла здесь тысячу раз, и по тому, как свободно она занимала собой этот проём, было ясно: так и есть. Саймон видел её только издали — через столовую, через коридор, через стекло машины — и вблизи она оказалась меньше ростом и тщательнее сделана, чем он думал: ни одной случайной линии, ни одной пряди не на месте. Глаза подведены так аккуратно, что это было похоже на работу, а не на утро.

— Да, Джейкоб любит поиграть со связыванием. — Она неторопливо пошла вперёд, вдоль острова, скользя взглядом по кухне, по нему, по закрытой дверце за его спиной. — А вы вдвоём уже играли?

Саймон стоял с коробкой мюсли в руке. Он поставил её на столешницу — медленно, чтобы рука не выдала ничего, — и сказал:

— Как ты сюда попала?

— Ты и правда тупой. — Она поморщилась — легко, брезгливо, как от запаха. — Сам факт, что мне приходится это объяснять, вызывает у меня отвращение. Смотри, что у меня есть.

Она подняла руку. На пальце, поблёскивая, качнулась связка ключей.

— Я здесь практически жила. Ты не знал?

Он молчал. Она уронила ключи на столешницу — небрежно, звонко, как кладут вещь на её законное место, — и посмотрела на коробку рядом с ними.

— Мои, — сказала она. — Он держит их для меня. Больше здесь никто не завтракает.

Саймон посмотрел на коробку. Ягоды на картинке, початая, не похожая ни на что в этом доме. Конечно. Он не знал, правда ли это; он знал только, что проверить это нельзя, и что она это понимает, и что именно поэтому сказала.

— Что тебе нужно? — спросил он. — Джейкоба нет дома.

— Я знаю, где Джейкоб. — Она обошла угол острова. — Я давно начала замечать за ним эту странную, почти маниакальную одержимость тобой. Сначала мне даже было тебя жаль. Бедный изгой, которого все травят. Я думала — ну, развлечение. У мальчиков бывает.

— Оставь свою жалость при себе.

— Но потом я стала замечать другое. — Ещё шаг. Голос оставался лёгким, но лёгкость теперь держалась на чём-то, что ей приходилось держать. — Ты сам хотел его внимания. Всё время что-то делал, чтобы его спровоцировать. Стоял, где он ходит. Смотрел. Я видела, как ты смотришь. — Пауза. — Весь университет видел.

Саймон не отвёл глаз. Это было самое трудное — не отвести, когда человек говорит вслух то, что ты сам знал о себе и не говорил никому. Но он уже умел это: позавчера, под дождём, и вчера, посреди отцовской гостиной. Он стоял у закрытого шкафа и смотрел на неё.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

— А теперь всё сошлось. — Она была уже в двух шагах. — Я знаю про ночи. Про ту, когда он не брал трубку. Про вчера. — Что-то дрогнуло на последнем слове и тут же выровнялось. — Ты думаешь, он тебя хочет? Он играет. Как всегда. Как со всеми, кто подворачивался. По-настоящему вы никогда не будете вместе — не потому, что я против. Потому что Джейкобу не нужен этот позор. Он сам тебе это скажет, если спросишь. Спроси.

Саймон молчал. За её спиной была стеклянная стена, сад, серый день; за его — дверца, за которой лежало розовое. Он слышал, что она говорит, и слышал, как она это говорит, и второе было громче.

— Скажи мне одну вещь, — сказала Присцилла. Тише. Лёгкость ушла — не вся, но та, что оставалась, звучала как заученная. — Это же ничего не значит. Ты просто... оказался рядом. В нужный момент, в плохую неделю. Он был не в себе после всей этой истории с полицией, а ты подвернулся. Ведь так? — Она ждала. — Скажи, что так.

Он понял, чего она хочет. Не унизить — это было по дороге. Ей нужно было, чтобы он сказал: я никто. Я случайность. Ты в порядке, с тобой всё правильно, выбор Джейкоба ничего о тебе не говорит. Она приехала за этим — с ключами, с утра, к человеку, которого считала ниже себя, — и стояла теперь в двух шагах и ждала, чтобы он подтвердил.

Он мог бы. Это было бы даже не ложью — он и сам не знал, почему Джейкоб оставляет его рядом. Он просыпался в этом доме второй раз и ни разу не спросил. «Ты мой» — не объяснение. «Теперь всё будет по-другому» — не объяснение. Он не знал.

— Я не знаю, зачем он меня оставляет, — сказал он. — Я у него не спрашивал.

— Знаешь.

— Спроси у него.

— Я спрашивала! — Это вырвалось громче, чем она хотела: он увидел, как она сама это услышала. — Я спрашивала вчера. Я дала ему... — Она оборвала. Выпрямилась. — Неважно.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил Саймон. Негромко, без злости — он правда не понимал. — Если он играет. Если я подвернулся. С игрушками не воюют. За ними не приезжают с утра, с ключами, пока хозяина нет дома.

Она открыла рот — и не ответила.

И в эту секунду злость, которую она держала всё это время под гладкой поверхностью, вышла наружу — не криком, а тем, как изменился голос: он стал ниже, быстрее, в нём появились швы.

— Ты думаешь, дело в тебе? — Она шагнула вплотную. — Мне плевать, с кем он спит. Другую девушку я бы поняла. Вычислила бы, разобрала по частям, вернула своё. Дело не в тебе. Дело в том, как он на тебя смотрит. — Пауза, в которой она пыталась и не смогла вернуть лёгкость. — Три года я была идеальной. Идеальной, понимаешь? Волосы, оценки, его мать, его отец, его команда — всё. И ни разу — ни одного раза — он не смотрел на меня так.

Саймон смотрел на неё и видел — впервые — не капитана черлидеров, не девушку из машины, не ту, которой Джейкоб улыбался в столовой. Видел человека, который приехал к сопернику, чтобы соперник сказал ему, что он не соперник. Это было уродливо и очень понятно. Он знал, как это бывает — ждать от кого-то слова, которое поставит тебя на место, потому что любое место лучше, чем никакое.

И он сказал ей правду — не чтобы ударить. Потому что в этом он разбирался лучше всех живущих, и промолчать было бы хуже.

— Он так смотрит не потому, что любит, — сказал он тихо. — Он так смотрит на то, что считает своим. Ты завидуешь взгляду, за который платят. — Он не отвёл глаз. — Если бы ты его получила, ты бы не обрадовалась.

Присцилла замерла.

Она не поняла. Он видел по лицу — она не могла понять, и в этом непонимании на одну секунду стало видно всё как есть: она отчаянно завидовала тому, что получал он, а он знал цену лучше неё — и всё равно стоял здесь, в этой кухне, в чужой футболке под своей толстовкой, и никуда не уходил.

— Скажи, что ты никто, — сказала она. Почти шёпотом. — Просто скажи.

— Не могу.

Пощёчина прозвучала раньше, чем он увидел движение.

Голову мотнуло вбок; щёку обожгло — здоровую щёку, не ту. Теперь они были симметричны. Саймон медленно повернул лицо обратно. Во рту было горячо и солоно — вчерашний порез открылся снова. Он не сказал ничего.

Он смотрел на неё, а она смотрела на свою руку, как будто рука сделала это без неё.

— Присцилла. Что ты делаешь?

Голос от двери.

Она обернулась резко, всем корпусом — и преображение произошло мгновенно, как переключают канал. Злость стёрлась с лица, не оставив следа; вместо неё расцвела мягкая, тёплая, отрепетированная нежность.

Джейкоб стоял в проёме кухни — в красной куртке, с мокрыми после душа волосами, с сумкой на плече. Саймон увидел его лицо раньше, чем она успела до него дойти, и лицо было таким, какого он ещё не видел: тяжёлое, тёмное, запертое — и не на неё. Не на кого-то. Просто запертое, как после драки, которой здесь не было. Первое, что подумал Саймон, было: это из-за меня. Что я здесь. Что я открыл не тот шкаф. Что он вернулся и застал это.

— Ой, мой дорогой! — Она уже шла к нему лёгкой походкой. — А я тебя ждала. Я и не знала, что у тебя гости. Наконец-то ты вернулся.

Она поднялась на носки и поцеловала его в щёку.

Джейкоб не шелохнулся. Поцелуй пришёлся в камень. Он смотрел поверх её головы — на Саймона, на его щёку, — и Саймон не мог понять, что в этом взгляде: злость, вопрос, что-то третье.

— Присцилла. — Он не повысил голоса. — Тебе лучше уйти.

Несколько секунд она смотрела на него снизу вверх. Улыбка держалась, но глаза стали другими.

— Хорошо... — прошептала она, и в этом шёпоте не осталось ничего милого. — Я надеюсь, ты понимаешь, к чему это всё может привести.

А потом — снова, как по щелчку — нежность. Она потянулась и ещё раз мягко поцеловала его в щёку.

— Окей, любовь моя. Увидимся в университете.

Каблуки простучали по коридору. Со столешницы, уходя, она подхватила свои ключи — одним движением, не глядя, как берут своё.

Джейкоб не сказал ей оставить их. Саймон это услышал — не слова, а то, что слов не было. Хлопнула входная дверь. За окном завёлся и стих двигатель.

Они остались вдвоём.

Саймон стоял у острова. Щека горела — обе теперь горели, каждая по-своему. Он поднял глаза на Джейкоба, который всё ещё стоял в дверях, с сумкой на плече, с запертым лицом, и смотрел на него так, будто ещё не решил, с чего начать.

Саймон решил за него.

— Я не могу это больше переносить, — сказал он тихо. — Мы должны всё прекратить.

Сумка упала на пол. Джейкоб пересёк кухню в три шага и обнял его — сгрёб, прижал, зарылся лицом в волосы. От него пахло душем, травой и холодом улицы; куртка была ледяная, а под ней — горячее, тяжёлое, живое. Саймон не успел решить, хочет он этого или нет. Тело решило первым: оно подалось навстречу, лоб упёрся в чужое плечо, и на секунду — одну — было хорошо. Просто хорошо, без условий. Как вчера, под тяжестью его руки, перед тем как уснуть.

— Малыш, прости. — Голос глухой, торопливый, в волосы. — Я решу этот вопрос с ней.

— Решишь вопрос. — Саймон говорил ему в плечо. — Джейкоб, она любит тебя. Она приехала с ключами. Такое не решают разговором. — Он глотнул; порез во рту отозвался. — Я просто хочу, чтобы всё прекратилось. Становится только хуже — для тебя и для меня.

Он почувствовал, как меняется тело, держащее его.

Не сразу. Сначала руки на его спине просто замерли — как замирает человек, услышавший своё имя из соседней комнаты. Потом сжались. Ещё. Так, что стало трудно вдохнуть полностью. Саймон не видел его лица, но услышал, как изменилось дыхание над ухом — стало медленнее, ровнее, и от этой ровности по спине пошёл холод.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал Джейкоб. Тихо. Очень тихо. — Ты мой.

— Пусти меня.

— Нет.

Саймон упёрся ладонями ему в грудь и толкнул. Это было как толкнуть стену, у которой есть мнение. Руки на его спине не разомкнулись; одна поднялась и легла на затылок — пальцами в волосы, ладонью на кость — и держала теперь не только тело, но и голову.

Вчера на диване его пальцы на чужом запястье остановили всё. Сегодня «пусти» не остановило ничего. Он понял это с той же ясностью, с какой вчера понял, что сработало: правило действовало там, где Джейкоб его разрешил. Здесь — нет.

И Джейкоб заметил. Саймон почувствовал это — секундную заминку, когда тот понял, что его толкают, что это не объятие в ответ, а попытка выйти. Руки замерли на эту секунду.

И не разомкнулись.

Джейкоб отстранился — ровно настолько, чтобы видеть его лицо, не выпуская, — и ладонью на затылке повернул его голову к себе. Саймон смотрел в сторону; его заставили смотреть прямо.

— В прошлый раз, когда ты говорил, что хочешь всё прекратить, — сказал Джейкоб, — я сидел в цепях и смотрел, как ты убиваешь себя.

Саймон замер.

— Ты лежал в трёх метрах от меня. Я кричал. Я не мог до тебя дотянуться. — Голос был ровным, страшно ровным, и только пальцы на затылке дрожали. — Я больше никогда через это не пройду.

— Я говорил не об этом...

— Мне всё равно.

Он держал его лицо так, что нельзя было отвести взгляд, и говорил прямо в него:

— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь кричать, вырываться, обвинять — всё, что угодно. Но я больше не позволю тебе исчезнуть. Ни через эту дверь. Ни как-нибудь ещё.

Саймон перестал толкать.

Не потому, что согласился. Потому что руки, упёртые в чужую грудь, перестали что-либо менять, а держать их там дальше было уже не сопротивлением, а позой. Джейкоб почувствовал и это — хватка чуть ослабла, ладонь на затылке стала мягче, прошла по волосам, как гладят. Он наклонился и поцеловал его в висок — туда же, куда утром; Саймон узнал место.

— Вот так, — сказал Джейкоб тихо. — Тебе не нужно никуда уходить. Просто останься со мной.

Под веками у Саймона горело. Он не плакал — просто не мог нормально сморгнуть.

— Скажи, что останешься.

Через плечо Джейкоба была видна дверь кухни, за ней — коридор, за ним — входная. Десять шагов. Может, двенадцать. Он смотрел на неё и считал, и это было единственное, что он сейчас мог делать сам.

— Скажи, — повторил Джейкоб.

Саймон хотел его. Это была правда, и она никуда не делась — ни от пощёчины, ни от «ты мой», ни от рук, которые не разомкнулись. Он хотел этого человека и хотел выйти в эту дверь, и одно не отменяло другого, как не отменяло вчера. Только вчера он мог выбрать. Сегодня его спрашивали так, что ответ был уже внутри вопроса.

— Останусь, — сказал он.

Джейкоб выдохнул — длинно, облегчённо — и прижал его к себе. Руки ослабли. Не разжались — ослабли; стали объятием, а не замком; тёплые, тяжёлые, свои.

Саймон стоял в них и смотрел через его плечо на дверь.

Вчера он уснул, не проверив, где она. Сегодня он знал точно: десять шагов, может, двенадцать. Он не двигался к ней.

Но больше не переставал смотреть.

Экран гаснет.

Продолжение в следующем эпизоде.