Слова, которых не было в его языке

Ладонь останавливается на самом тёмном синяке, «будто след можно накрыть собой, как накрывают ладонью трещину в стекле». Джейкоб не умеет говорить «прости» — «слово было из чужого языка — из того, где признают долг и называют вещи своими именами». И он спрашивает: «Откуда они у тебя, малыш?» Тепло «схлынуло разом, до дна». Ответ — ровный, вымороженный: «Почему ты спрашиваешь… если ты знаешь ответ».

Вопрос вместо признания — типичный ход человека, который хочет показать, что «ему не всё равно», не беря на себя авторство боли. Он кажется безопасным, но для пострадавшего это удар: от него требуют назвать то, что обидчик не решается назвать сам. Следом идёт единственное, что Джейкоб умеет, — притянуть ближе и пообещать: «теперь всё будет по-другому». Это обещание из той же фазы примирения, что «дай мне время»; оно искреннее и ничего не стоит, пока не подкреплено «прости» с называнием вещей (см. «Нужен ты живой»). Два телефона лежат на комоде экранами вниз — и один из них жужжит. Никто не шевелится.