Ему было некуда падать

Сорок секунд на треснувшем экране: комната без окон, бинты на запястьях, плоский голос — «мы так играем», «мы с ним устроили вечеринку». Слова, которые в палате «были подарком, которого он не заслужил», теперь — улика в кармане человека, который только что вытер о него руки. «Самая закрытая ночь его жизни стояла теперь на чужом экране, как видео с колой. С колой он научился жить. С этим — не знал как». И Саймон слышит то, чего Крейг не сказал: на записи не он. «Если это покажут, сгорит не Саймон. Саймон и так сидел на полу — ему было некуда падать. Сгорит тот, кто сидел на той записи с забинтованными руками и врал за него».

Угроза аутингом — особый вид насилия: она бьёт не по тому, кого разоблачают, а по тому, у кого есть фамилия, команда, отец. Избитый, с кровью из брови, Саймон первым делом считает чужие потери — «это его конец. Не мой. Его» — и это не благородство, а старая привычка исчезать ради другого (см. «Его забирали — у него»). Крейг знает, куда бить: «уедешь — ему ничего не будет; он снова станет тем, кем был. Так всем проще». «Так всем проще» — самая старая ложь, которую говорят жертвам, и работает она именно на тех, кто уже научился считать себя пустым местом.