Первым вернулся не свет и не боль.
Вернулся звук.
Глухой, тяжёлый, он шёл откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. Кто-то звал его. Голоса накладывались друг на друга, рвались, теряли слова — оставался только ритм, настойчивый и злой.
Потом пришёл свет.
Белый, плоский, бьющий прямо в глаза. Прямоугольник лампы покачивался над головой, и каждый толчок отдавался в теле — его куда-то везли. Чужая рука легла на лицо, прижала что-то ко рту и носу. Воздух ворвался в лёгкие — холодный, резиновый, чужой.
— Слышишь меня? Не закрывай глаза. Останься со мной.
Над ним склонилось лицо. Размытое, в синем.
Саймон попытался ответить.
Горло не послушалось.
Тело лежало где-то далеко и не принадлежало ему — ватное, тяжёлое, набитое ночью.
— Давление падает, — резко сказал второй голос, совсем рядом.
Холод вошёл в сгиб локтя. Где-то над ухом частил писк — сбивчивый, спотыкающийся, и Саймон не сразу понял, что это стучит его собственное сердце. Путается. Захлёбывается. Опаздывает само за собой.
— Адреналин. Дефибриллятор — наготове. — Голос был жёсткий, без паники, и от этого становилось только страшнее. — Нельзя, чтобы сердце встало.
Свет разрастался.
Лампа набухала, расплывалась, заливала всё белым. В этом белом тонули лица, голоса, потолок машины и собственное имя, которое кто-то повторял и повторял над самым ухом.
Звук истончился.
Отступил за стекло.
Последним, что Саймон слышал, был сорванный ритм монитора.
Потом не стало и его.
Темнота не была концом.
Она оказалась всего лишь паузой.
Саймон выплывал из неё медленно, неохотно, слой за слоем. Сначала вернулся писк — ровный, спокойный, совсем не похожий на тот, надрывный. Потом потолок. Белый, чистый, неподвижный. Не лампа скорой. Не тёмные балки загородного дома.
Больничный потолок.
Он лежал на кровати. В сгибе локтя тянуло — тонкая трубка уходила вверх, к капельнице. На пальце сидела пластиковая прищепка. Кожу на скулах саднило — там, где всю ночь давила маска. Во рту было сухо и горько.
Саймон несколько секунд просто смотрел вверх.
Он был жив.
Тело, которое ещё вчера послушно угасало, теперь дышало само. Билось. Гнало кровь по кругу. Оно тянуло его обратно — в мир, из которого он ушёл так тщательно, так аккуратно, продумав всё, кроме одного.
Кроме того, что его вернут.
Рядом скрипнуло кресло.
— Эй, — сказал тихий голос. — Ну, привет.
Саймон повернул голову.
В кресле у самой кровати сидела Эшли. Короткие синие волосы были примяты с одного бока и торчали в разные стороны. Под глазами лежали тёмные тени. Чёрная куртка измялась так, как мнётся одежда, в которой человек провёл ночь на больничном стуле, — и по этой куртке Саймон понял всё раньше, чем успел спросить.
Она просидела здесь до утра.
— Что… — Голос вышел чужим, ломким хрипом. Пришлось начать заново. — Что было?
— Тебя откачали. Скорая успела. — Эшли сглотнула. — Ещё бы немного — и не успели бы.
— Сколько я здесь?
— Ночь. Сейчас утро.
Саймон закрыл глаза.
Под веками сразу вспыхнуло последнее, что он помнил. Оранжевый свет камина. Джейкоб, рвущийся в цепях. Собственная ладонь, спокойно завершающая то, на что он решился. А потом — качающаяся лампа, чужие руки и голоса, которых в его плане не было.
Он распахнул глаза.
— Чёрт. — Дыхание сорвалось. — Это не сон.
— Саймон…
— Джейкоб. — Он дёрнулся вверх, и трубка капельницы натянулась. — Я его приковал. Я его опоил. Эш, меня посадят. Меня ведь посадят, да?
Писк монитора участился, торопливо выдавая то, что он пытался удержать в себе.
Эшли мягко, но твёрдо опустила ладонь ему на грудь и заставила лечь обратно.
— Тихо. Лежи. — Она пересела с кресла на край кровати. — Никто тебя не посадит.
— Что?
— Джейкоб дал показания.
Саймон замер.
— Он сказал копам, что у вас были игры, — продолжила Эшли ровным голосом, каким зачитывают чужой текст. — Цепи — по обоюдному согласию. А таблетки ты принял сам. Хотел расслабиться — и перебрал.
Слова доходили до него по одному.
Игры.
Согласие.
Сам.
Полиция вошла в дом и увидела прикованного к стулу человека с ободранными запястьями. Этому человеку хватило бы одной правды, чтобы уничтожить Саймона окончательно, — и правда была на его стороне.
Вместо этого он солгал.
Три года их история существовала только в темноте — в раздевалках, в подсобках, под лестницами, там, где нет свидетелей и нечего доказывать. Теперь у неё появилась первая официальная версия. Записанная в протокол. Подшитая в дело.
И эта версия была ложью, которую Джейкоб придумал, чтобы его выгородить.
— Не понимаю, — тихо сказал Саймон. — Почему он меня защитил?
Эшли долго молчала.
— Не знаю, почему он это сделал, — наконец ответила она. — Но официально выходит, что я в очередной раз сунула нос не в своё дело. — Уголок её рта дёрнулся вверх, но улыбка не получилась. — Вызвала наряд полиции и скорую на чужую частную вечеринку. С цепями и прочими взрослыми развлечениями. В участке на меня смотрели как на девочку, которая заглянула в чужое окно и не поняла, что увидела.
Она коротко, невесело усмехнулась.
— Прямо как у директора. Помнишь? Я думала, что спасаю. А по бумагам — просто всё испортила.
Саймон смотрел на неё.
Она произносила это лёгким тоном, как шутку, но руки выдавали её: пальцы крутили ремешок на запястье, останавливались, начинали заново. Она ехала ночью через лес за его следом. Стояла под дождём у чужого окна. Гнала машину за красными огнями скорой до самого города. Ждала в коридоре, пока за дверью решали, вернётся он или нет.
А теперь сидела на краю его кровати и называла себя девочкой, которая всё испортила.
— Эш.
— М?
— Прости меня.
Она подняла глаза.
— Тогда, под дождём, — сказал Саймон. Каждое слово приходилось проталкивать через саднящее горло, но он не останавливался. — Я наговорил тебе… я гнал тебя. А ты единственная, кто…
Голос сорвался.
Эшли покачала головой, обрывая его.
— Я не дура, Саймон. — Броня, которую она носила вместо кожи, впервые дала трещину прямо у него на глазах. — Я давно всё поняла. И давно боялась, что это кончится катастрофой.
Она опустила взгляд на его руку — бледную, с синяком в сгибе локтя, с уходящей вверх трубкой.
— Жаль, что я оказалась права.
В палате стало тихо.
Только монитор продолжал отсчитывать удары — ровно, спокойно, безразлично к тому, чего эти удары стоили.
Саймон хотел сказать что-нибудь ещё. Что она не всё испортила. Что если бы не она, Джейкоб до сих пор сидел бы в цепях в остывшем доме, а сам он… Он не успел собрать эти слова.
Скрипнула дверь.
Саймон поднял глаза — и обмер.
В проёме стоял Джейкоб.
На нём не было красно-белой куртки с гордой буквой «U». Не было команды за спиной, коридора, расступающегося перед ним, привычной ленивой усмешки. Только простая тёмная футболка — и белые бинты на обоих запястьях, там, где металл стёр кожу до мяса.
Он не вошёл.
Просто стоял и смотрел на Саймона — долго, не отрываясь, словно проверял то, что уже слышал от врачей, но во что не мог поверить, пока не увидит сам.
Саймон отвёл взгляд к окну.
Пальцы сами собой стиснули край одеяла. Дыхание стало коротким и частым. Он приказал себе успокоиться — и не успел: монитор торопливо отозвался учащённым писком, вынося его состояние на всю палату.
Стало слышно, как Джейкоб медленно выдохнул.
Эшли перевела взгляд с одного на другого.
Поняла.
Она поднялась с кровати неторопливо, всем своим видом показывая, что уходит не потому, что её вытеснили. Коснулась ладонью плеча Саймона.
— Схожу за кофе, — сказала она негромко.
У двери, поравнявшись с Джейкобом, Эшли задержалась. Секунду они стояли лицом к лицу — хрупкая девушка с синими волосами и человек, на голову выше её. Джейкоб выдержал её взгляд молча.
Потом она обернулась к Саймону.
— Я рядом. Если что — я за дверью.
Это прозвучало не как вежливость.
Как предупреждение.
Дверь тихо закрылась.
Они остались вдвоём.
Несколько секунд Джейкоб не двигался.
Потом пересёк палату — медленно, почти осторожно, без прежней хозяйской размашистости, будто за одну ночь разучился занимать собой пространство. Он опустился на край кровати, у самого бедра Саймона. Матрас просел под его весом, и Саймона слегка повело в его сторону — на те несколько сантиметров, на которые он не согласился бы сдвинуться сам.
Саймон упорно смотрел в стену.
Дышал часто. На скуле дёргалась мышца.
Он ждал.
Сейчас начнётся. Джейкоб объяснит ему, что говорить, когда придут с вопросами. Повторит официальную версию слово в слово, заставит выучить, предупредит, что будет, если Саймон собьётся. Возьмёт с него молчание, как брал всегда, — потому что за этим и приходят к свидетелям.
Джейкоб молчал.
Долго.
Слышно было, как в коридоре простучала каталка. Как за окном, несколькими этажами ниже, прошумела машина. Как ровно, безучастно пикает монитор.
Потом Джейкоб поднял руку.
Саймон внутренне сжался, готовый ко всему, чему его успели научить, — к рывку за волосы, к пальцам на горле, к унизительному щелчку по лбу.
Прикосновение оказалось другим.
Сильные пальцы — те самые, что годами били, ломали, вжимали его в стены, — легли на его щёку бережно, как будто он был сделан из чего-то, что легко раскрошить. Тёплая ладонь. Шершавый край бинта у самого виска.
Джейкоб мягко повернул его лицо к себе.
Сопротивляться не осталось сил. Саймон позволил повернуть себя — и их взгляды встретились.
По-настоящему — впервые.
Не через прицел насмешки. Не сквозь страх, заставляющий смотреть в пол. Не в темноте, где глаз всё равно не разглядеть. Просто два человека в светлой палате смотрели друг на друга, и ни один не знал, что с этим делать.
Вблизи было видно, что Джейкоб тоже не спал. Покрасневшие глаза. Серая тень на скулах. У ворота футболки — край свежей ссадины, уходящей к ключице. След цепи.
— Теперь ты только мой, — тихо сказал Джейкоб.
В его голосе не было ни капли прежней насмешки.
Не было игры, публики, свидетелей, ради которых стоило играть. Осталась только хриплая, вымотанная за ночь уверенность человека, который решил для себя всё — и не собирался спрашивать разрешения.
Саймон не успел ответить.
Джейкоб наклонился.
Поцелуй был медленным и бережным — ничего общего с той жестокостью, что стояла между ними всё это время. Саймон окаменел. Всё в нём, натренированное болью, кричало, что это ловушка, что сейчас последует удар, что так уже было — тепло в обмен на унижение, ласка как разбег перед падением.
Удара не было.
Были только чужие губы — осторожные, почти вопросительные. Тепло дыхания. Ладонь, придерживающая его щёку так, словно он мог исчезнуть.
Веки Саймона опустились сами собой.
Дыхание перехватило. Пальцы, судорожно стискивавшие одеяло, медленно разжались. Где-то рядом частил монитор, честно и бесстыдно отстукивая то, что он никогда бы не произнёс вслух.
Весь мир сузился до этого тепла.
До того самого тепла, которого он так отчаянно, так постыдно ждал все эти годы — и которого, как ему казалось, не заслуживал. Ради секунды которого спрашивал дорогу под указателем. Ради тени которого терпел всё остальное.
Оно пришло.
Слишком поздно, не так, не тем путём — но пришло.
Они разомкнулись.
Лбы почти соприкасались. По щеке Саймона скатилась одна-единственная слеза — и не от боли. Джейкоб не отстранился. Он смотрел в его мокрые глаза с расстояния в пару сантиметров, и в его взгляде было что-то новое — тёмное, жадное, голодное. То, что он годами прятал за издёвками и чужими руками. То, что больше не помещалось внутри.
— Мой малыш, — выдохнул он одними губами, прямо ему в губы.
Саймон не ответил.
Отвечать было нечем: всё, что он мог бы сказать, монитор уже сказал за него.
За дверью, в нескольких шагах, стояла Эшли со стаканом остывающего кофе. За окном начинался обычный день. Где-то в участке лежал протокол с красивой, аккуратной ложью вместо их истории.
А здесь, в тишине палаты, под ровный, спокойный стук монитора, между ними наконец-то срослось то, что три года ломалось о них обоих.
Криво.
Неправильно.
Навсегда.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.