Сознание вернулось к Джейкобу звуком металла.
Он ещё не открыл глаза, когда услышал короткий тяжёлый лязг — близко, почти внутри собственного тела. Затем пришла боль: тупая тяжесть в затылке, сухость во рту, ломота в плечах. Последним вернулось тепло. Оно било в лицо неравномерными волнами и пахло дымом, смолой и старым деревом.
Джейкоб попытался поднять руку.
Металл натянулся.
Лязг повторился.
Он распахнул глаза.
Перед ним горел камин. Пламя медленно переламывало поленья, выпускало вверх редкие искры и тут же втягивало их обратно. За окнами лежала сплошная чёрная стена дождя. Гостиная осталась той же, но всё в ней будто сместилось, пока он спал: диван оказался сбоку, стол отодвинут, а грубый деревянный стул, который раньше стоял возле очага, теперь находился в самом центре комнаты.
И на этом стуле сидел он.
Красно-белой университетской куртки не было. Чёрная футболка липла к груди от холодного пота. Запястья были заведены за спинку и стянуты тяжёлыми строительными цепями. Металл обвивал щиколотки, проходил вокруг талии и груди, виток за витком притягивая тело к дереву. Между звеньями виднелись полосы плотной ткани — Саймон подложил их там, где железо могло сильнее всего врезаться в кожу.
От этой мысли стало страшнее.
Джейкоб рванулся.
Стул дёрнулся, но устоял. Цепь впилась под рёбра, плечи вывело назад, в запястьях вспыхнула резкая боль.
— Какого…
Он дёрнулся снова — сильнее, всем телом. Железо загрохотало, деревянные ножки проскребли по полу несколько миллиметров и остановились.
— Саймон!
Дом проглотил его голос.
— САЙМОН!
Ответа не было.
Только дождь.
Только огонь.
И тихий металлический щелчок из дальнего угла.
Джейкоб повернул голову.
Саймон сидел в тени у кухонного острова. Серого худи на нём больше не было — только простая белая футболка и тёмные джинсы. Огонь почти не добирался до его лица, но иногда выхватывал руки. На коленях лежали большие портновские ножницы. Саймон медленно раскрывал и закрывал их, словно проверял ход лезвий.
Он не улыбался.
Не выглядел взволнованным.
Просто наблюдал.
— Развяжи меня, — процедил Джейкоб.
Саймон поднялся.
Он шёл медленно, без театральности, и именно это пугало сильнее всего. Ни одного лишнего движения. Ни одной заметной дрожи. Он остановился перед стулом, и впервые за три года их привычная география перевернулась: Джейкоб был вынужден смотреть на него снизу вверх.
— Я рад, что ты проснулся, — сказал Саймон. — Я начал бояться, что ошибся.
— Ошибся в чём?
— В количестве.
Смысл дошёл не сразу.
— Ты мог меня убить.
В лице Саймона что-то дрогнуло — короткий, почти детский испуг.
— Нет.
Он произнёс это слишком быстро.
— Я всё рассчитал.
— Рассчитал? — Джейкоб натянул цепи, и металл вдавился в грудь. — Ты опоил меня, приковал к стулу посреди леса и говоришь, что всё рассчитал?
— Ты жив.
— Пока что.
Саймон вздрогнул.
Джейкоб заметил.
Под белой футболкой всё ещё жил прежний Саймон — тот, которого можно было заставить съёжиться одним взглядом. Холодная маска дала трещину всего на мгновение, но Джейкоб вцепился в неё.
— Посмотри на меня, — приказал он. — Ты не понимаешь, что натворил. Сними цепи. Сейчас. Мы уйдём отсюда и забудем всё это.
— Нет.
— Саймон.
— Ты опять это делаешь.
— Что?
— Решил, что достаточно приказать — и всё вернётся на место.
Саймон поднял ножницы.
Тело Джейкоба напряглось раньше мысли.
Острое лезвие вошло под ворот футболки. На секунду холодный металл коснулся кожи у ключицы.
— Не двигайся, — тихо попросил Саймон. — Я не хочу тебя задеть.
— Убери эту хрень.
Ножницы сомкнулись.
Ткань лопнула с сухим треском.
Разрез пошёл вниз — через грудь, живот, до пояса джинсов. Саймон раздвинул края футболки и стянул их с плеч настолько, насколько позволяли цепи, обнажая торс. Потом отступил на полшага и долго смотрел.
В его взгляде не было торжества. Скорее тихое, болезненное неверие человека, наконец увидевшего предмет своей одержимости так близко, как он мечтал, — и обнаружившего, что .
— Зачем? — хрипло спросил Джейкоб.
Саймон перевёл взгляд на красно-белую куртку, аккуратно сложенную на диване.
— Я хотел увидеть, кто ты без неё.
— Без футболки?
— Без формы. Без команды. Без Крейга. Без Присциллы. Без всех людей, которые смеются, когда смеёшься ты. — Он посмотрел Джейкобу в глаза. —
Саймон провёл пальцами по его груди — не лаская, а будто проверяя, настоящий ли он. Джейкоб резко втянул воздух.
— Не трогай меня.
Рука замерла.
Саймон медленно поднял её к его лицу и обхватил подбородок — так же, как когда-то Джейкоб делал с ним у шкафчиков. Пальцы были прохладными. Хватка — не сильной, но теперь сила и не требовалась.
— Если хочешь, чтобы я был с тобой мягче… — произнёс Саймон почти беззвучно, — попроси меня об этом нежно.
Собственные слова вернулись к Джейкобу чужим голосом.
На мгновение раздевалка возникла между ними целиком: горячий пар, мокрые шкафчики, тонкое полотенце на бёдрах Саймона, его испуганные глаза и Джейкоб, уверенный, что любая чужая слабость существует только ради его удовольствия.
Джейкоб дёрнул головой, высвобождая подбородок.
— Пошёл ты.
Саймон опустил руку.
— Именно так ты всегда отвечаешь, когда тебе страшно.
— Мне не страшно.
— Тогда зачем ты врёшь?
Джейкоб рассмеялся — коротко, зло.
— Ты связал человека цепями и теперь решил, что умеешь его читать?
— Я учился три года.
Саймон придвинул кресло и сел напротив.
Между ними оставалось меньше метра. Огонь лежал на обнажённой груди Джейкоба — как прожектор на сцене, с которой невозможно уйти. Сам Саймон оставался на границе света, и казалось, будто роли распределены заранее: один должен говорить, другой — судить.
— Говори, — сказал Саймон.
— О чём?
— Обо всём.
— Это не разговор. Это похищение.
— Ты обещал приехать поговорить.
— Я приехал добровольно. На цепи я не соглашался.
Саймон опустил глаза.
— Я знаю.
Он признал это без попытки оправдаться, и от такой простоты Джейкобу стало не по себе.
— Тогда освободи меня.
— Ты уйдёшь.
— Конечно, уйду.
— Поэтому не освобожу.
Логика была безумной, но внутри неё всё стояло на своих местах. Джейкоб наконец понял: угрозы, давление, попытки вернуть прежний порядок здесь не работают. Мир Саймона замкнулся сам на себя и больше не нуждался в подтверждении извне.
Нужно было найти другой выход.
— Хорошо, — сказал он, заставляя голос стать ровнее. — Ты хотел правду. Спрашивай.
Саймон посмотрел на него.
— Почему я?
Джейкоб ожидал обвинений. Перечня того, что сделал. Крика. Удара.
Не этого короткого вопроса.
— Что значит «почему ты»?
— В университете тысячи людей. Десятки тех, кто слабее тебя. Но три года ты возвращался ко мне. Почему?
— Ты был удобной мишенью.
Саймон кивнул, будто именно этого и ждал.
— Только поэтому?
— Да.
Ложь прозвучала слишком быстро.
Они оба это услышали.
— Тогда почему ты не рассказывал обо мне другим?
Джейкоб молчал.
— Почему Крейг оставался за дверью, когда ты хотел быть со мной один? Почему ты злился, если он бил сильнее, чем ты разрешал? Почему запомнил моё расписание? Почему называл меня малышом, даже когда рядом стояла Присцилла?
— Хватит.
— Почему ты пришёл в раздевалку в тот день?
— У меня была тренировка.
— Через сорок минут.
Джейкоб замер.
Саймон знал.
Возможно, знал всегда.
— Ты следил за мной? — спросил Джейкоб.
— Нет. — На губах Саймона появилась слабая, болезненная улыбка. — Я просто замечал тебя так же внимательно, как ты замечал меня.
Эти слова легли между ними слишком близко к правде.
Джейкоб отвернулся к огню.
— Ты хочешь услышать, что всё это было любовью? — резко спросил он. — Что я издевался над тобой, потому что тайно сходил по тебе с ума? Так тебе станет легче?
Саймон ответил не сразу.
— Я хочу услышать то, что было на самом деле.
— На самом деле ты был жалким фриком, который никогда не давал сдачи.
Саймон побледнел, но не отвёл глаз.
— Это я уже слышал.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Потому что это не ответ.
— А какой ответ тебе нужен?
— Честный.
Джейкоб натянул цепи. Не для освобождения — просто чтобы боль вернула ему привычную ясность.
Перед глазами вставали коридоры. Запертые двери. Серый капюшон среди сотен других. Бледное лицо, которое он находил в любой толпе прежде, чем успевал решить, что ищет.
Три года он называл это раздражением.
Потом — развлечением.
Потом — правом собственности.
Любым словом, кроме того, которое могло разрушить всё, на чём стояла его жизнь.
— В первый день ты подошёл ко мне сам, — произнёс он.
Саймон замер.
— На первом курсе. Ты спросил, где аудитория, хотя стоял прямо под указателем. У тебя дрожали руки. Ты смотрел на меня так, будто я был…
Джейкоб осёкся.
— Кем?
— Будто я был кем-то хорошим.
Саймон не дышал.
— А я не был, — продолжил Джейкоб. — Я это знал. Но ты смотрел и не знал. И меня это бесило.
— Поэтому ты решил доказать мне обратное?
— Сначала я просто хотел увидеть, когда ты поймёшь.
— И три года доказывал.
Джейкоб закрыл глаза.
— Да.
Одно слово прозвучало хуже признания.
Саймон медленно поднялся и подошёл к камину. Встал спиной к Джейкобу, глядя в огонь.
— Значит, всё было так просто.
— Нет.
— Я увидел в тебе хорошего человека. Тебя это разозлило.
— Я сказал: нет.
— Тогда объясни.
Джейкоб дёрнулся в цепях.
— Потому что ты продолжал смотреть!
Голос ударил по комнате.
Саймон обернулся.
— После всего. После каждого раза. Ты боялся меня, ненавидел, но всё равно искал глазами. Я заходил в коридор — и ты уже знал, что я там. Я касался тебя — и ты…
Он оборвал себя, тяжело дыша.
— И я что?
— Ничего.
— Скажи.
— Ты замирал.
— От страха.
— Не только.
Саймон смотрел на него с ужасом.
Не потому, что не понимал.
Потому что понимал слишком хорошо.
Это было зеркалом — изуродованным отражением его собственной одержимости.
— Ты хотел моего взгляда, — тихо сказал он. — Не меня.
Джейкоб не ответил.
— Тебе нравилось быть центром моего страха. Нравилось, что я думаю о тебе, когда просыпаюсь, когда засыпаю, когда иду по коридору. Ты сделал себя единственным человеком в моей жизни, а потом возненавидел меня за то, что у тебя получилось.
— Замолчи.
— Ты хотел принадлежать мне так же сильно, как хотел, чтобы я принадлежал тебе.
— Я сказал, замолчи.
—
— ЗАМОЛЧИ!
Джейкоб рванулся вперёд. Цепи натянулись до скрежета, стул качнулся и тяжело ударился ножками о пол.
Саймон не отступил.
Теперь между ними не было лжи, и именно правда делала Джейкоба беспомощнее металла.
Саймон поднял с пола ножницы, но не приблизился. Держал их опущенными вдоль бедра, как вещь, о которой забыл.
— Помнишь синюю бочку? — спросил он.
Джейкоб застыл.
Память ударила раньше, чем он успел закрыться.
Весенний двор за спортивным корпусом. Солнце, отражённое в воде. Крейг, державший Саймона за шею. Мокрые волосы, прилипшие к белому лицу. Глаза, распахнутые под поверхностью.
— Я помню её цвет, — продолжил Саймон. — Я помню царапину на краю. Помню запах пластика. Иногда просыпаюсь и несколько секунд не понимаю, почему могу дышать.
— Крейг перегнул.
— Крейг делал то, чему ты его научил.
— Я остановил его.
— Когда решил, что с меня достаточно?
— Когда понял, что он может тебя утопить.
Саймон медленно кивнул.
— Вот видишь. Ты всегда знал точную границу. Сколько боли можно дать, чтобы я не сломался окончательно. Где ударить, чтобы никто не заметил. Как сжать горло, чтобы не осталось следов. Ты не терял контроль, Джейкоб. Ни разу. Ты всё понимал.
— Я был мудаком.
— Нет. Это слишком простое слово.
Саймон сделал шаг ближе.
— Помнишь раздевалку на первом курсе? Крейг хотел поставить меня на колени перед всеми. Ты ударил меня в грудь и сказал, что до меня дошло.
— Я остановил их.
— Ты спас меня от унижения, унизив сам.
— Я не собирался позволять им…
Джейкоб замолчал.
— Что? — спросил Саймон. — Не собирался позволять им трогать твою вещь?
Ответа не было.
— А туалет? — продолжил Саймон. — Крейг стоял у двери. Ты вошёл один. Я сидел на полу и просил вас остановиться. Ты ничего не делал несколько минут. Просто смотрел.
Саймон подошёл почти вплотную.
— Я до сих пор помню твой взгляд. Тогда я впервые понял, что ты возвращаешься не потому, что ненавидишь меня. Ненависть хочет уничтожить и забыть. А ты хотел смотреть. Хотел видеть, что остаётся после тебя.
Джейкоб опустил голову.
— Хватит.
— Нет. — Голос Саймона дрогнул. — Ты будешь слушать. Ради этого мы здесь.
Он бросил ножницы на пол. Металл ударился о доски и несколько раз перевернулся, прежде чем замереть.
Саймон стоял перед Джейкобом с пустыми руками.
— Три года, — сказал он. — Ты сотворил со мной столько ужасных вещей. А знаешь, что хуже всего?
По его щеке скатилась первая слеза.
— Я хотел этого.
Джейкоб поднял голову.
— Что?
— Не боли. Не унижения. Тебя. — Слова выходили неровно, будто каждое приходилось вытаскивать из старой раны. — Я хотел, чтобы ты возвращался. Хотел чувствовать, что хоть что-то для тебя значу. Когда ты бил меня, я ненавидел тебя. А потом лежал ночью и думал: если он снова пришёл именно ко мне, значит, между нами есть связь. Значит, я существую в его мире.
Саймон провёл ладонью по лицу, но слёзы продолжали течь.
— Я терпел и называл это любовью. Ты причинял мне боль, а я превращал её в доказательство. Потому что иначе пришлось бы признать: ты возвращался не ко мне. Ты возвращался к моему страху.
Джейкоб смотрел на него, и привычный фасад окончательно треснул.
— Саймон…
— Я ненавидел себя сильнее, чем тебя. За каждую секунду, когда хотел твоего прикосновения после того, как ты меня ударил. За раздевалку. За то, что потянулся к тебе. За то, что даже тогда, когда ты назвал меня извращенцем, какая-то часть меня всё равно ждала, что ты передумаешь.
Он опустился на колени перед стулом.
Не в подчинении.
Не по приказу.
Просто ноги больше не держали.
Теперь его заплаканное лицо было совсем близко. В глазах не осталось холодной маски — только истощённая, больная надежда, пережившая всё вопреки здравому смыслу.
— Джейкоб, — произнёс он. — Скажи мне правду. Зачем ты это делал?
Массивная грудь спортсмена тяжело вздымалась под цепями.
— Я не знаю.
— Знаешь.
— Я был злым. Мне нравилась власть. Я…
— Нет.
— Что ещё ты хочешь от меня услышать?
— Правду.
— Я говорю правду!
— Почему я?! — крик Саймона сорвался, ударился о потолок. — Почему ты выбрал меня? Почему три года не отпускал? Почему каждый раз приходил сам? Почему не дал другим закончить то, что начинал ты? Почему смотрел на меня так, будто ненавидел весь мир за то, что он тоже меня видит?
Джейкоб дёрнулся, словно каждое слово било его физически.
— Я не знаю!
— Зачем ты делал это со мной, Джейкоб?!
Хищная часть, загнанная в угол цепями, слезами и собственной правдой, сработала раньше всего остального. Джейкоб увидел перед собой не человека, который просит спасения, а угрозу — зеркало, в котором становился виден он сам. И .
— Потому что я хотел этого! — прорычал он. — Хотел видеть, как ты страдаешь! Хотел знать, что могу сделать с тобой что угодно — а ты всё равно будешь смотреть только на меня!
Тишина наступила мгновенно.
Саймон не вздрогнул.
Не отшатнулся.
Просто что-то ушло из его лица.
Последняя надежда, которую он сам ненавидел, но всё ещё тайно держал внутри, погасла без звука.
— Понятно, — сказал он.
Одно спокойное слово испугало Джейкоба сильнее крика.
— Саймон, я…
— Ты просто хотел видеть мои страдания.
— Я не это…
— Хорошо.
Саймон поднялся с колен. Движения снова стали ровными, тихими, пугающе точными.
— Я покажу тебе их в последний раз.
Джейкоб почувствовал, как холод проходит сквозь тело.
— Что это значит?
Саймон отошёл к сумке.
— Ты собираешься убить меня?
Он обернулся.
В глазах больше не было мольбы. Только бесконечная усталость.
Саймон вернулся, наклонился и невероятно нежно коснулся его щеки. Большой палец медленно прошёл по скуле — там, где несколько минут назад лежала собственная ладонь Джейкоба в старом воспоминании.
— Я бы никогда не причинил тебе боль, — сказал он искренне.
Потом выпрямился и отошёл в тень.
Саймон опустился перед чёрной дорожной сумкой. В мёртвой тишине звук расстёгиваемой молнии прозвучал оглушительно.
Он откинул плед, под которым раньше лежали цепи, и достал несколько пластиковых флаконов.
Внутри сухо брякнули таблетки.
Джейкоб смотрел на них, не понимая.
Потом взгляд метнулся к пустой бутылке на полу.
К Саймону.
Снова к флаконам.
И весь настоящий замысел раскрылся перед ним — холодно, окончательно, страшнее любых ножниц и цепей.
Саймон не собирался пытать его.
Не собирался убивать.
Он собирался умереть сам — здесь, на глазах у человека, который три года хотел видеть его страдания. А Джейкоб останется связанным, достаточно близко, чтобы видеть каждый вдох, и слишком далеко, чтобы что-либо изменить.
Наказанием была не боль.
— Нет, — выдохнул Джейкоб.
Саймон взял один флакон и поднялся.
— Саймон, это не то, что я имел в виду.
Он рванулся вперёд. Цепи впились в кожу, но он не почувствовал.
— Я соврал! Слышишь? Я просто хотел, чтобы ты замолчал! Позволь мне объяснить!
Саймон стоял у сумки, не оборачиваясь.
— Послушай меня! — Голос Джейкоба сорвался. — Саймон, блять, нет!
Огонь в камине дрогнул.
Флакон сухо стукнул в руке Саймона.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.