Шкафчик открылся с тем же скрипом, что и позавчера.
Крейг вытащил из сумки форму и стал переодеваться. Раздевалка шумела: дверцы, пар, мат, чей-то ржач в проходе. Парни хлопали его по плечу — «ну, вернулся», «бро, ты как», — и он отвечал «нормально». Никто не спрашивал, как это вышло. Здесь спрашивали не «как». Здесь спрашивали «кто».
Три дня он ждал звонка от Джейкоба.
Не от директора — от него. Бил, когда кивали; смеялся, когда смеялись; шёл первым туда, куда капитану идти не по статусу. Если бы спросили, он сказал бы, что ничего такого не думал. Но внутри было место, где он знал: случись что — Джейк вытащит. Одно слово отцу. Один звонок директору.
Телефон молчал три дня. Он звонил сам — дважды — и слушал гудки до конца. Вчера Беккер написал: «Джейк запретил про тебя говорить. Вообще. Кто хочет — подходит к нему один».
Никто не подошёл. И Джейк не подошёл.
Вытащила его девчонка. Одним звонком. Крейг понимал, что это значит, — так же ясно, как понимал вес на штанге: три года рядом стоили ровно ничего.
Обиду в раздевалке не показывают. Он закрыл шкафчик, сел зашнуровать бутсы и слушал дверь.
Когда она открылась, голова поднялась сама — найти лицо, найти взгляд, найти кивок.
Кивка не было. Было лицо Джейкоба, увидевшего его.
Крейг опустил глаза к шнуркам. Он помнил, что обещал. И кому.
Он увидел его от двери — спину, затылок, знакомый наклон над бутсами — и на секунду перестал идти.
Секунды хватило. Дальше он шёл, как шёл каждое утро, и лицо у него было таким, каким положено быть лицу капитана, когда возвращается игрок: никаким.
— Джейк! — Беккер, с другого конца. — Видел? Крейга вернули! Ты же...
Он не закончил. На Джейкоба смотрели — ждали реакции. Они думали, что это он: «ты же можешь», «одно слово отцу» — и вот, вернули. Он не стал разубеждать. Открыл шкафчик, бросил сумку, стянул куртку.
Он не звонил ни директору, ни отцу. Любой звонок означал встать на сторону Крейга против заявления, которое написал Саймон, — и этого он не мог. Встать на другую — тоже. Поэтому он не сделал ничего и назвал это «не обсуждается». На два звонка от Крейга он смотрел и не брал. Единственное решение за неделю, принятое без чужой подсказки: не решать. И вот оно сидело в трёх метрах от него и шнуровало бутсы.
Он подошёл — не быстро, как к своему игроку, — и встал спиной к раздевалке, закрыв Крейга плечом. Шум не стих: капитан говорит с кем-то у шкафчика, обычное дело.
— Кто, — сказал Джейкоб, почти не разжимая губ.
Крейг затянул шнурок. Потом второй.
— Присцилла. Она решила помочь.
Джейкоб ждал продолжения. Его не было. Крейг выпрямился, посмотрел на него коротко — как смотрел, когда ждал указаний, — и ничего не добавил. Ни «не знаю зачем», ни ухмылки. Просто имя.
— Прис, — повторил Джейкоб.
— Она.
— С чего?
Крейг пожал плечами — честно: плечи, которые не знают. Или делают вид; разницы Джейкоб сейчас не различал.
— У неё спроси. Мне сказали: завтра возвращаешься. Я вернулся.
Он встал — выше на два сантиметра, заметно тяжелее и, как прежде, на полшага сзади. Взял с полки капу и посмотрел на Джейкоба, ожидая, куда идти.
— На поле.
— Понял.
Крейг прошёл к выходу; парни расступились. Он слушался. Команда замолкала. Поводок — тот, про который Джейкоб говорил Саймону у окна, — лежал в его руке.
Только держал его теперь не он один. Имя оказалось хуже, чем «не знаю»: с «не знаю» можно жить, а с именем нужно что-то делать.
Прис, которая за три года ни разу не спросила, как зовут первого столба. Прис, которая вчера стояла на его кухне с ключами в руке.
Тренировка прошла нормально. Он не запомнил из неё ничего.
Присциллу он нашёл после третьей пары, у аудитории, с двумя девочками из команды. Девочки увидели его и отошли: когда он подходил к ней, вокруг неё образовывалось пустое место — такая же часть их пары, как всё остальное.
— Крейга вернули, — сказал он. — Это ты.
Не вопрос. Она не стала делать вид — не подняла бровь, не спросила «кого?». Чуть склонила голову, как склоняют, когда хвалят.
— Я.
— Зачем?
— Милый. — Она поправила ему воротник куртки: движение, на которое в коридоре смотрели, потому что на него полагалось смотреть. — У тебя матч на выходных. Без Крейга схватку сомнут — это говорит вся твоя команда, я слышала у автоматов с кофе. Проиграете — чья репутация? Твоя. Капитан, который потерял первого столба из-за одной жалобы и не пошевелил пальцем. — Почти ласково: — Я не хотела, чтобы о тебе так говорили.
— Ты не спросила меня.
— Ты бы сказал «нет». Из гордости. А потом проиграл бы и злился на всех, кроме себя. — Она улыбнулась. — Я три года смотрю, как ты держишь эту команду. Мне не хотелось, чтобы её держал кто-то другой.
Он молчал. Она была права в каждом слове, и зацепиться было не за что: чтобы сказать «ты не должна была», пришлось бы объяснить почему, а объяснить — значило назвать того, кто стоял у него на кухне в его футболке.
— Это всё?
— Это всё. — Она взяла его под руку — на три шага, до поворота, чтобы коридор увидел пару. — Теперь о важном. Суббота. Ресторан, зал закрыт под наши семьи. Папа с твоим отцом о чём-то договорились — узнаем за десертом. Семь часов. Помнишь?
— Помню.
— Смокинг. Не куртка. Смокинг.
Она отпустила руку и ушла — лёгкая, как будто той кухни, ключей на столешнице и его «тебе лучше уйти» не было. Про кухню — ни слова. Он тоже промолчал. Вчера он написал ей «поговорим, когда уляжется» — и вот улеглось само, за полминуты у аудитории. Он назвал это «не время».
Схватка, репутация, команда. Правдоподобно настолько, что возразить нечем. И всё-таки отцовский звонок она не тратила на то, что ей неинтересно, — а Крейг был ей неинтересен, как все, кто стоял за спиной Джейкоба.
Значит, интересно ей было другое. Что — он не знал. Знал одно: Крейг снова здесь, вернула его она, и единственный человек, кому теперь стоило бояться, не имел отношения ни к матчу, ни к схватке.
Саймона нужно держать подальше от Крейга. А для этого — знать, где Саймон.
Он написал: «В шесть у Мэйпл».
Машина стояла у угла Мэйпл с заглушённым мотором — чёрная, низкая, не отсюда.
Он сел. Дверь закрылась с мягким дорогим звуком. Полдороги молчали; в молчании лежал вопрос, и оба знали какой. Саймон держал его, пока кампус не остался позади.
— Это ты вернул Крейга?
— Нет.
Джейкоб не отвёл глаз от дороги. Большой палец отбил по рулю короткую дробь и замер.
То, что Саймон собрал утром у шкафчика, осыпалось. Оно держалось на одном «если»: если Крейг молчит потому, что ему велели. «Нет» было коротким, без запинки. Джейкоб соврал бы иначе — тише, теплее, глядя в глаза.
— Тогда кто?
Пауза. Ещё три удара по рулю.
— Не важно, — сказал Джейкоб дороге. — Разберусь.
Саймон повернул голову. Он знал, как Джейкоб не знает: с раздражением, повторяя слово дважды. Это звучало иначе. Джейкоб знал и не говорил ему — в тот же ряд, где уже лежали чужой звонок и ключи на столешнице.
Второй раз он не спросил.
— Держись от него подальше, — сказал Джейкоб. — Не заговаривай, не подходи. Увидишь в коридоре — иди в другую сторону.
— Я три года только это и делаю.
Машина свернула, дома стали ниже. У ларька на углу мужчины в рабочих куртках проводили чёрную машину взглядами.
— Есть апартаменты, — сказал Джейкоб. Как сообщают расписание. — У кампуса. Новый дом, второй этаж, окна во двор. Внизу консьерж — никто не поднимется, пока ему не позвонят. Я узнавал.
— Что?
— Переедешь. — Он кивнул на улицу за стеклом. — Посмотри на свой дом. Там окна не закрываются. Там тебя бьют по лицу, когда приходят домой в девять. Я не собираюсь каждый вечер привозить тебя туда и ждать, пока ты поднимешься.
Ни разу этот человек не говорил с ним о том, где он живёт. Дом был местом, куда Саймон исчезал после пар. Теперь его предлагали заменить.
— Зачем мне переезжать?
— Затем.
— Я не могу платить за аренду. — Он сказал это спокойно и только потом услышал, как это прозвучало. — У меня нет таких денег. У меня вообще нет денег.
Машина дёрнулась — Джейкоб слишком резко сбросил скорость.
— Ты думаешь, я предлагаю тебе платить? — Он повернулся, и лицо у него было такое, будто его обвинили в чём-то грязном. — Ты думаешь, я у тебя деньги прошу?
— Я не...
— Я оплачу. Всё. Аренду, мебель, что там нужно — купим. — Быстро, зло; злость была настоящей. — Это не про деньги. Я хочу, чтобы тебе было нормально. Чтобы ты не поднимался к себе, как в чужой дом. Чтобы никто не вошёл без звонка.
Стыд пришёл раньше, чем Саймон понял, из-за чего. Не из-за денег — из-за того, что их не было, и это стало вдруг слышно в машине, как звук. Он сидел на кожаном сиденье, в толстовке, которую стирал в раковине, и человек, никогда не считавший, сколько что стоит, предлагал купить ему место. Как велосипед, который он не взял. Руки на коленях выглядели пустыми.
А под стыдом лежало другое, холоднее. Квартира, за которую платит Джейкоб, — это квартира Джейкоба с ним внутри. Консьерж, который никого не поднимет без звонка, — консьерж, который знает, дома ли он. Дом отцовский, квартира чужая, и между ними не останется ничего его.
— Нет.
— Саймон.
— Нет. Я не буду жить на твои деньги. — И тише, потому что это было главное: — Я не хочу быть тем, за кого платят.
Руки на руле побелели. Джейкоб умел вести и злиться одновременно, но в салоне стало тесно от того, что он не говорил.
— Тебя там бьют.
— Да.
— И ты говоришь «нет».
— Да.
Два квартала молчания. Саймон приготовился — как на кухне. Плечи уже поднялись, по привычке.
— Ладно, — сказал Джейкоб. Сквозь зубы. — Нет так нет. Живи в этом.
И всё. Он не повторил, не надавил, не потянулся — оставил «нет» лежать там, где оно легло.
Его услышали. Злясь — но услышали. После кухни он думал, что так больше не бывает.
Он наклонился и поцеловал Джейкоба в щёку.
Сам. Коротко, неловко, в скулу — Джейкоб вёл и не ждал; щека была тёплой, колючей, с запахом чужого геля. Саймон отстранился раньше, чем сообразил, что сделал, и отвернулся к окну, с горящим лицом.
Джейкоб выдохнул через нос — как выдыхают, когда что-то встало на место.
Правая рука ушла с рычага и легла Саймону на плечи. Подтянула к себе — без рывка, — пока плечо не упёрлось в его бок, а голова не нашла место у ключицы. Левой он вёл. Улица тянулась за стеклом — заборы, баки, чужие окна, — а Саймон сидел, прижатый к чужому боку, и слушал, как под курткой бьётся сердце. Это было просто. Он не помнил, когда ему в последний раз было просто.
Минуту, может, чуть больше. На повороте Джейкобу понадобились обе руки; он убрал ладонь — пальцами по шее, по волосам — и переложил на рычаг. Саймон сел прямо. Тепло осталось.
— Завтра меня не будет. — Усмешка, невесёлая. — Ужин. Обе семьи, ресторан, закрытый зал. Отец. Прис. Смокинг.
Тепло не ушло — оно вдруг оказалось сбоку, как вещь, которую положили не туда. Апартаменты, куда можно приезжать — и откуда никто не выйдет навстречу, когда у ворот стоит чужая машина. И ресторан с закрытым залом, куда приходят при отцах, в смокинге, с ней под руку. Два помещения. Одно для субботы. Другое для всего остального.
— Джейкоб, — сказал он тихо. — Кто я для тебя?
Джейкоб входил в поворот: рука на рычаге, голова к зеркалу, поворотник щёлкал громче голоса.
— Что? Не расслышал.
Он действительно не расслышал. Хуже, чем если бы сделал вид.
— Ничего.
— Что «ничего»?
— Ничего. Проехали.
Джейкоб глянул на него и вернулся к дороге.
— Я буду забирать тебя по вечерам, — сказал он через минуту. — Каждый день. Раз не хочешь переезжать — хотя бы так.
Забирать — значит знать, где ты. Каждый день — значит всегда. Он смотрел на руку, которая минуту назад лежала у него на плечах, и помнил её вчера — на затылке, пальцами в волосах, не дающей отвернуться.
Машина свернула на его улицу. Облупленный фасад, тёмные окна, баки у крыльца. Отцовской машины не было.
Джейкоб заглушил мотор.
— Завтра у тебя ужин, — сказал Саймон.
— Заеду после.
— Не надо.
Испугался он уже потом — и повернулся к Джейкобу, потому что такие вещи говорят в лицо.
— Побудь там, сколько нужно. Со мной ничего не случится. Я хочу один вечер просто побыть дома. Один.
Джейкоб смотрел на него долго.
— Я всё равно заеду, — сказал он. — После ужина.
Саймон вышел. Машина стояла у обочины, пока за ним не закрылась дверь.
Отца не было. Саймон поднялся к себе, не включая внизу свет.
Комната встретила его тем, что он оставил два дня назад: застеленная кровать, учебник, стопка тетрадей, наушники, свёрнутые кольцом, оливковый рюкзак на стуле. Единственное место в доме, где вещи лежали там, где он их положил.
Он достал тетрадь — угол смялся утром у шкафчика — и сунул её под учебник, чтобы выпрямить. Снял толстовку, стянул через голову серую футболку Джейкоба, сложил и положил на рюкзак. Чужая вещь посреди его порядка. В стирку он её не убрал.
За эту комнату никто не платил. Щёки всё ещё горели — обе.
Он сел за стол, открыл учебник и прочитал абзац трижды, не поняв ни слова. Он слушал не лестницу — мотор у обочины.
Телефон молчал. Он положил его экраном вверх, надел наушники и сидел так, пока за окном не стемнело.
Суббота прошла тихо. Отцовской машины не было и в субботу; он спал до девяти, выстирал толстовку, выходил за хлебом. К вечеру в доме горело одно окно — кухонное.
Ресторан в центре сиял закрытым для чужих светом.
Зал сняли целиком: длинный стол под белыми скатертями, хрусталь, официанты, которые появлялись раньше, чем становились нужны. Две семьи по обе стороны, рассадка по карточкам. Джейкоб нашёл свою, не читая: справа от Присциллы, напротив её отца, наискосок от своего.
Стивен Восс смерил сына взглядом — смокинг, выправка — и коротко кивнул. Высшая доступная ему похвала; Джейкоб получал её раза три в жизни. Мать молчала, как молчала за всеми такими столами: красиво, с прямой спиной. Мать Присциллы смотрела на стол так, будто проверяла сервировку, и на дочь — так же. Эшфорд, хозяин вечера, уже держал первый бокал.
— Джейкоб. Рад, что нашёл время. Слышал, у тебя сезон.
— Готовимся, сэр.
— Воссы всегда готовятся.
Дальше тело работало само, как на поле. Встать, когда встают женщины. Сесть после отца. Салфетка одним движением. Вилка вторая слева — он выучил это раньше, чем выучил, как бить. Смокинг сидел как форма и был формой: отцовский портной, отцовский счёт.
Присцилла — вечернее платье, безупречная спина, ладонь на его рукаве ровно настолько, насколько положено официальной паре. Она смеялась шуткам своего отца и поворачивала голову к его отцу в нужный момент; у неё это выходило лучше — она в этом выросла.
Отцы говорили о сезоне, о городе, о том, кто что строит. Потом Эшфорд дождался, пока официант наполнит бокал, и поднялся.
— За союз наших семей.
Просто, без речи: в его семье достаточно было сказать слово, чтобы оно стало сделанным. Поднялись все. Стивен Восс — первым, с той тяжёлой ясностью, с какой подписывают.
— И за наследников, — добавила мать Присциллы.
Мягко, с улыбкой, как добавляют соль. За столом тепло заулыбались. Стивен кивнул второй раз за вечер. Мать Джейкоба посмотрела на сына — и ничего нельзя было прочесть, кроме того, что она посмотрела.
Лицо Джейкоба не изменилось.
Он держал бокал на уровне груди и смотрел на карточку с собственным именем. Наследники. Слово произнесли вслух, при официантах, и за столом не нашли в нём ничего, что нужно обсуждать.
Присцилла заметила. Её ладонь сошла с рукава и легла поверх его руки на скатерти — тёплая, лёгкая, при всех.
Он не ответил: не перевернул ладонь, не сжал пальцы. Но и не убрал руку. Выпил вместе со всеми.
Сели, и разговор пошёл легче — как идёт после тоста, которого ждали.
— Мы расширяемся, — сказал Стивен Восс Эшфорду, но достаточно громко для стола. — Второй цех. Новая линия, под неё люди, под людей — земля. Земля есть, прямо за забором, стоит пустая. А бумаги на неё лежат в городе который месяц.
— Который месяц, — повторил Эшфорд, как повторяют давно известный диагноз.
— Не первый. Комиссия, согласования, границы участка. — Стивен поднял ладонь и опустил. — Я строю, а не хожу по кабинетам.
— И не надо ходить. Город не тянет, Стивен. Город ждёт, когда его попросят правильно. Я попрошу.
Как говорят «передайте соль». Стивен кивнул в третий раз — Джейкоб не помнил, чтобы отец кивал кому-то трижды за вечер. Мужчины подняли бокалы без слов, и это говорило больше тоста.
Джейкоб считал: горячее, десерт, кофе. Два часа, если никто не затянет. Отцы затянут. Потом сорок минут до облупленного фасада. Саймон просил не приезжать, а он сказал «заеду» — и заедет.
Телефон во внутреннем кармане не вибрировал. За этим столом телефоны не доставали — правило отца.
Землю за забором решили за десертом. Наследников — за первым тостом. Всё было расставлено заранее, и для того, о ком он думал, в этой расстановке не было ни одного прибора.
Она смеялась вовремя. Шутки отца она знала с детства, а над шутками Стивена Восса смеются из вежливости — это она умела лучше всех за столом.
Отцы договорились — она слышала это по голосам ещё до тоста. Мать сказала своё и сказала вовремя. Джейкоб сидел справа, в смокинге, не в куртке, и её ладонь лежала на его руке.
Рука под её ладонью осталась лежать камнем. Раньше он перевернул бы её первым. Она отметила это и не стала рассматривать: он не убрал руку, и стол увидел то, что должен был увидеть. Остальное — потом. Остальное она как раз и устраивала.
Он был здесь. Весь вечер будет здесь — далеко от любой другой двери. Больше ей знать не требовалось.
Она повернула голову к Стивену Воссу в нужный момент — и на секунду опустила взгляд под край скатерти.
Телефон на коленях. Одно слово, не глядя на клавиатуру.
«Сегодня».
Отправлено.
Она подняла взгляд, улыбнулась чему-то, что сказал отец, и вернула ладонь на рукав Джейкоба. Он не заметил, что ладонь отлучалась.
Единственная лампа лежала на кухне ровным жёлтым светом.
Саймон сидел за столом с телефоном у уха и смотрел, как остывает чай, налитый на треть: чайник вскипел, он взял кружку — и в этот момент решил, что позвонит. Номер он выбрал сам.
— Я весь день с этим хожу, — говорила Эшли. Голос в трубке был непривычно тихим, без брони. — Опять это чувство. Как перед тем домом. Помнишь, я тогда тоже не могла объяснить.
Саймон слушал — не как вчера на повороте, через стену, которую сам выстроил.
— Я думаю, кому он нужен, — продолжала она. — Не Джейкобу. Кому-то, кто может заплатить — и зачем-то заплатил.
— Я знаю, — сказал он.
В трубке стало тихо.
— Откуда?
— Я спросил его. Вчера, в машине. — Он повернул кружку за ручку на четверть оборота. — Он сказал «нет». Не он.
— А кто?
— Не сказал.
— Не сказал — или не знает?
Саймон помолчал. Эту разницу он услышал в машине и не захотел тогда разбирать.
— Не сказал. Я слышал, как он говорит «не знаю». Это было не оно.
Эшли молчала. Она ждала чего угодно — спора, «всё в порядке», — но не того, что он сам принесёт ей недостающий факт.
— Вчера я сказал тебе «всё в порядке», — проговорил он. — И три дня назад, на крыльце, — «не переживай».
— Сказал.
— Я тебе верю, Эш.
Тишина стала другой. Сколько он помнил, он отвечал ей «нормально», и она не верила ни слову — и приходила. Теперь у неё не было заготовленного ответа.
Признать, что человек, который вчера услышал его «нет», что-то знает и молчит, — значило отдать это обратно. Он не отдавал. Он положил это рядом с тем, что сказала Эш, и смотрел на оба.
— Что мне делать?
Совета он не просил ни у кого никогда. Оказалось легче, чем он думал.
— Для начала — не оставайся сегодня од...
В дверь постучали.
Два удара. Негромкие, короткие, как стучат свои. Мелькнуло тёплое — он не успел себя одёрнуть: ужин мог закончиться раньше. «Я всё равно заеду. После ужина». Джейкоб сказал это у обочины так, что было ясно: заедет. Отцы могли не затянуть. Он мог уйти раньше.
— Подожди секунду, — сказал Саймон в трубку, поднимаясь.
— Саймон? — Голос Эшли стал другим мгновенно. — Кто там?
— Сейчас.
Он шёл через прихожую с телефоном в руке. Кружка осталась на столе, лампа горела. Дверь была в четырёх шагах.
Стук повторился.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.