Внутренний двор после пар жил своей обычной жизнью.
Джейкоб стоял у парапета в окружении своих: Крейг, Присцилла, её подруга с кофе. Разговор шёл сам собой — про вчерашнюю тренировку, про чью-то вечеринку в пятницу, — и Джейкоб участвовал в нём поверхностно, на автомате, кивая в нужных местах. Внутри у него, как проглоченный камень, лежало «после шести». Он никому ничего не сказал. Ни Крейгу, ни Присцилле. Сама мысль о том, чтобы объяснять, куда и с кем он сегодня едет, была невозможной — он и себе-то это объяснял с трудом.
А потом разговоры вокруг начали умирать.
Сначала за спиной, потом ближе — как гаснет свет секциями. Головы поворачивались в одну сторону. Джейкоб обернулся вслед за всеми — и увидел.
Через двор, по прямой, шёл Саймон.
Ещё месяц назад это расстояние было для него непроходимым. Двадцать метров открытого асфальта между колоннадой и парапетом, где стояли эти люди, — тело годами прокладывало маршруты дугой, вдоль стен, опустив голову: один взгляд в их сторону мог стоить толчка, слова, испорченного дня. Он не подходил к этой компании ни разу в жизни. Он не смотрел в её сторону дольше секунды.
Сейчас он шёл по прямой — и внутри было ровно и тихо. Тот, кто годами боялся, просто больше здесь не жил.
Это была не смелость. Страх же — забота о будущем: о том, что с тобой сделают потом, завтра, после. У Саймона будущее было расписано до последней реплики, и в этом расписании не оставалось места для «потом». А люди у парапета, все эти лица, годами решавшие, каким будет его день, перестали быть людьми. Декорация. Мебель на пути к единственному человеку, который был ему нужен.
Машину можно было выпросить и тихо, один на один, перехватив Джейкоба у выхода. Так было бы проще — и потому не годилось.
Ему нужно было знать наверняка. Вчера, в пустой аудитории, Джейкоб сказал «ладно» — но сказал наедине, где ничего не стоит и пообещать, и забыть. А здесь, на глазах у Крейга, у Присциллы, у всего двора, согласиться было дороже всего: здесь Джейкоб — хозяин, здесь он может рявкнуть, ударить, растоптать его на потеху своим, как делал сотни раз, и никто не удивится.
Вот пусть и выбирает. Если он всё-таки скажет «да» — вот тут, вслух, при них, — значит, это не отговорка и не тактика. Значит, , и Джейкоб придёт.
Саймон не называл это про себя проверкой. Он просто шёл и смотрел, что будет.
Он остановился в полутора шагах и посмотрел Джейкобу в глаза.
— Привет.
Одно это слово, обращённое к Джейкобу вот так, в открытую, было дикостью — и по компании прошёл короткий недоумённый сдвиг: переглянулись девушки, вскинул брови Крейг. Джейкоб застыл. На лице его схлестнулись узнавание и глухая тревога: он-то знал, кто это и что между ними, — и понятия не имел, чего ждать от этого нового Саймона на людях.
— Чего тебе? — процедил он наконец, глухо, настороженно.
Саймон выдержал его взгляд.
— Мы можем поехать после учёбы на твоей машине?
Ровным, лишённым эмоций голосом — так спрашивают, который час. И оттого прозвучало это в десять раз хуже любой угрозы. Джейкоб открыл было рот — и не нашёл, что ответить: при всех, вот так, с ходу, ни «да», ни «нет» не влезали в картинку, которую видела сейчас его компания.
Повисла пауза — неловкая, звенящая. Подруга Присциллы поперхнулась кофе.
И Крейг сработал так, как срабатывал всегда.
Ему не нужно было думать — за него думала выучка. Годы одной и той же игры: фрик появляется в поле зрения — фрика надо приложить. Сотни раз он делал это под одобрительный смешок Джейкоба, с его молчаливой подачи, по его кивку; это была их отработанная связка, как пас и приём. Крейг презрительно фыркнул и разрядил обстановку привычным, ядовитым способом:
— Оу. Наш фрик решил стать личной шлюшкой короля? — Он хохотнул и повернулся к Саймону всем корпусом, разминаясь для продолжения. — Чего ты от него хочешь, педик?
И привычно скосил глаза на Джейкоба — за наградой. Как пёс, принёсший палку.
Раньше Джейкоб засмеялся бы вместе со всеми. Смех и был наградой, валютой этой связки, — и Крейг ждал его с уверенностью человека, ни разу не получавшего отказа.
Но ярость пришла к Джейкобу раньше любой мысли.
Она поднялась разом и была старше сегодняшнего дня. «Педик», брошенное в Саймона при всех, ударило туда, где у Джейкоба было заперто слишком много: раздевалка, лиловые пятна чужих кулаков на белых рёбрах — след, оставленный не им, — вчерашнее «мы — друзья», сказанное за него директору. А на самом дне, неназванным,
Глаза Джейкоба потемнели.
— Завали своё ебало, пока я его не разнёс, — процедил он ледяным тоном и сделал шаг к Крейгу.
Один шаг — но такой, от которого Крейг физически осел. Плечи ушли вниз, ладони дёрнулись вверх, раскрываясь, взгляд метнулся вбок — вся его крупная фигура в секунду сложилась в позу «свои, свои».
— Бро… да я ж просто… — пробормотал он и заткнулся.
— Джейкоб, что с тобой происходит? — тихо, растерянно проговорила Присцилла, тронув его за локоть.
— Ничего. — Он стряхнул её руку резче, чем хотел. — Всё отлично.
Прозвучало это так, что не поверил никто — и меньше всех она сама.
Годы, за которые Крейг выучился бить по кивку, выучили его и другому: мгновенно, без вопросов подчиняться, когда хозяин показывает зубы. Он не понимал, за что получил. Он даже не пытался понять — просто подчинился, как подчинялся всегда, и отступил, глядя в асфальт.
Компания замерла в немом шоке.
А объяснение подъехало к Джейкобу следом — услужливое, удобное, готовое: директор следит. Любой «педик», брошенный при свидетелях, — петля на его собственной шее; он не Крейга защищал сейчас от глупости, а себя от комиссии. Объяснение легло сверху аккуратно, как крышка. Настоящее осталось внизу, в темноте, неназванным.
Присцилла стояла в полутора метрах и видела всё.
Латте застыл у неё на полпути ко рту. Сначала — этот, из видео: серый, бледный, идёт через двор по прямой, как будто учится с ними на одном факультете и делает так каждый день. Подходит. Смотрит Джейкобу в глаза. Просит машину — машину Джейкоба, — таким тоном, каким просят передать соль.
Потом — Крейг с его дежурной шуткой. Обычный номер, она слышала его раз сто и раз сто лениво улыбалась.
А потом её парень, который должен был усмехнуться и забыть, повернулся к лучшему другу с таким лицом, что у неё самой похолодело под рёбрами. «Пока я его не разнёс». За этого. За серого фрика с чужого видео.
Присцилла медленно опустила стакан и начала считать. Она не была дурой, что бы там ни думали её подруги: считать она умела. «Малыш» в коридоре, оброненное так, что он сам не заметил. Тренировка, на которой он играл, будто сводил счёты. Взгляд, который вечно цеплялся за одну и ту же серую фигуру в толпе. А теперь — вот это: Джейкоб, готовый разнести Крейгу лицо за слово, которым сам швырялся годами.
Присцилла попробовала подставить удобное: он защищает свою жертву от чужих рук — короли не любят, когда трогают их добычу. Объяснение почти встало на место. Почти. Мешало одно короткое слово, которое она сама только что подумала: «свою».
Она ничего не сказала. Только смотрела, как Джейкоб грубо берёт фрика за плечо и отводит в сторону, — и запоминала. Всё. До последней мелочи.
— Я думал, мы собираемся встретиться у тебя дома, — бросил Джейкоб вполголоса, когда они отошли от компании на десяток шагов. Он нервничал и злился на себя за это; пальцы на чужом плече сжались сильнее нужного. — Это ведь здесь, недалеко.
— Сегодня отец пригласил своих друзей, — спокойно, не моргнув глазом, солгал Саймон. — Они будут пить пиво и смотреть футбол. Но у нас есть отличный загородный дом. Это тоже рядом, просто нужно немного проехать. Там идеальное… тихое место.
Джейкоб несколько секунд сверлил его взглядом, выискивая подвох. Подвох должен был быть — обязан был быть, — но перед ним стояло только абсолютное, гладкое, непроницаемое спокойствие, и цепляться было не за что. Он сдался.
— Окей. Буду ждать тебя на университетской парковке после шести.
Он развернулся и пошёл обратно к своим — к Крейгу, к Присцилле, к привычному кругу, который всё ещё считал своим и который уже трещал по швам, — чуть быстрее, чем следовало.
А Саймон остался стоять и смотрел ему в спину. Смотрел, как широкая фигура возвращается в этот круг. И на бледном лице медленно проступило то, что лишь отдалённо напоминало улыбку: тонкая, кривая, злая — тень улыбки, а не улыбка.
Внутри у него при этом происходило странное.
Джейкоб только что вступился за него. Вслух. При всех. Оборвал Крейга, шагнул на него, пригрозил разнести лицо — за него, за Саймона. Слова, о которых прежний Саймон молился бы; сцена, которую тот, месячной давности, прокручивал бы потом неделями, согреваясь. Он прислушался к себе — внимательно, с холодным исследовательским любопытством, как прислушиваются к онемевшей конечности.
Ничего.
Между ним и этой сценой висела пелена — плотная, серая, давно ставшая частью зрения. Сквозь неё Джейкоб был виден только одним: рукой на горле, колой на волосах, словом «пидор», выплюнутым в раздевалке. Защита сквозь эту пелену прочиталась единственным доступным способом: так отгоняют чужую собаку от своей вещи. Хозяйский жест. Ничего больше.
Может быть, когда-то эти слова могли бы всё изменить. Может быть, был день, когда за один такой шаг Саймон простил бы ему всё. Но . Принимать защиту было некому.
Он поправил лямку рюкзака и пошёл прочь. До шести оставалось несколько часов, и они были ему нужны.
Основное он успел за эти два дня — молча, методично, тем самым наклонённым влево почерком, каким когда-то писал в тетрадь совсем другие строчки.
В аптеку он съездил ещё позавчера — специально на другой конец города, в дальнюю, где его никто не знал. Холодный неоновый свет, очередь из двух старушек с рецептами, скучающая девушка за кассой. Он простоял свои десять минут спокойно, глядя в пол, и руки у него не дрожали ни когда он расплачивался — наличными, мелкими купюрами, — ни когда упаковка сильного снотворного исчезала в оливковом рюкзаке, между тетрадью и учебником по статистике. Самая обычная покупка самого обычного студента. Никто не посмотрел на него дважды.
Со строительным магазином вышло дольше. Он выбрал тот, что на выезде из города, у трассы, — большой, гулкий, с рядами инструмента до потолка, где покупателей много, а продавцов мало. Он ходил между стеллажами не спеша, со списком, взвешивая в руке звенья, пробуя крепления на излом, сверяя диаметры. Толстые стальные цепи. Карабины. Анкерные крепления. Ошейники из отдела «всё для крупных собак». Когда он с глухим металлическим лязгом вывалил всё это на прилавок, немолодой продавец в спецовке окинул взглядом сначала гору металла, потом — тощего бледного парня с пустыми глазами, и сглотнул.
— Это какого же зверя вы хотите поймать? — спросил он, пытаясь пошутить.
Саймон поднял на него глаза и помолчал ровно столько, чтобы шутка умерла своей смертью.
— Крупного, — сказал он.
И расплатился. Тоже наличными.
А вчера был дом. Раньше он туда не совался — да и незачем было: ещё три дня назад никакого плана не существовало, была только тупая, безнадёжная боль. План пришёл разом, целиком, там, в кабинете директора, рядом с Джейкобом, — и с этой минуты Саймон просто исполнял то, что уже видел готовым. В дом он выбрался один-единственный раз, вчера: автобусом до развилки, дальше пешком через сырой после ливня лес. Что он там делал до самой темноты, знали только стены. Уезжал он оттуда, когда всё, что нужно, уже было готово и ждало.
Оставалось собрать сумку. Саймон : сверху — два пледа, упаковка пива, пакет с бутербродами. Правда для досмотра. Всё остальное легло вниз, под неё, и глухо звякнуло, когда он затянул молнию.
В шесть сумерки уже опускались на пустую университетскую парковку.
Саймон стоял неподвижно под нерабочим фонарём — тёмная фигура на сером асфальте. Массивная спортивная сумка тяжело оттягивала руку; он не перекладывал её и не ставил на землю. Просто стоял и ждал, глядя на выезд с кольца.
Резкий свет фар разрезал сумерки. Машина Джейкоба плавно зашла на стоянку и остановилась прямо перед ним — капотом к нему, фарами в лицо. Стекло поехало вниз.
Джейкоб сидел за рулём. Он окинул взглядом стоящего снаружи парня — и тут же подозрительно покосился на его ношу.
— А это зачем? — спросил он сквозь приоткрытое окно.
Саймон чуть склонил голову. Лицо его в свете фар оставалось безмятежным.
— Я взял пару бутылок пива и немного перекусить. И пледы. Там сейчас нет отопления, — ответил он легко и обыденно.
Подозрение в глазах Джейкоба разгладилось. Пиво — это он понимал; пиво всё расставляло по местам, превращало странную вылазку в понятную. Значит, посидят, выпьют, разберут своё дерьмо по-человечески. Значит, будет хотя бы не скучно.
— Ну, тогда закидывай и залезай, — бросил он, кивнув на заднее сиденье.
Пауза. Фары горели Саймону в лицо, и он не щурился.
Губы его дрогнули, складываясь в едва заметную, пугающую полуулыбку.
Зверь сам приехал к нему.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.