В кабинете директора повисла тяжёлая, удушающая тишина.
Саймон пересёк комнату и сел во второе кресло для посетителей — рядом с Джейкобом, в полуметре, как садятся рядом с приятелем. За всё время их знакомства они ни разу не сидели вот так: бок о бок, лицом к одному столу.
И Саймону отсюда было прекрасно видно всё.
Джейкоба-хозяина он выучил за годы наизусть, до последней чёрточки: ленивый разворот плеч, скучающий подбородок, руки, которым всегда просторно. Джейкоба, сидевшего сейчас в соседнем кресле, он видел вживую первый раз — и не мог насмотреться. Челюсть сжата так, что под кожей ходят желваки. Пальцы стиснули подлокотник до белых костяшек. Нога дёрнулась было отбивать ритм — и он сам прижал ступню к полу. Большое, сильное, всегда такое свободное тело сидело как на электрическом стуле и ждало, когда включат ток.
А рубильник держал он, Саймон.
Ощущение было густым, тёмным, почти физическим — .
— Как вы себя чувствуете, мистер Торн? — начал директор издалека, сцепив руки на столе. — Как учёба, успеваете?
— Всё в порядке. Спасибо.
— Хорошо. Хорошо... — Он побарабанил пальцами по папке. — Вы понимаете, почему я вас пригласил?
— Догадываюсь.
— Тогда объясню, как всё будет устроено. — Директор заговорил размеренно, официально, явно по заготовленному: — В администрацию поступили сведения. Серьёзные. По правилам такие беседы проводятся с каждой стороной отдельно и под протокол. Но прежде чем запускать официальную процедуру — комиссия, опросы, документы, — я хочу один раз выслушать вас обоих здесь, без бумаг. — Он перевёл взгляд с одного на другого. — Мистер Восс с сутью претензий уже ознакомлен. Теперь мне нужно услышать вас, мистер Торн. И я хочу, чтобы вы понимали: что бы вы сейчас ни сказали, вам ничего не грозит. Ни здесь, ни после. Это я гарантирую вам лично.
Саймон едва не улыбнулся. Усталый серый человек за столом гарантировал безопасность единственному в этой комнате, кому она была не нужна.
— Если так вам будет спокойнее, — добавил директор, помедлив, — мистер Восс может подождать за дверью.
Кресло рядом скрипнуло: Джейкоб напрягся ещё сильнее, хотя казалось, дальше некуда.
— Не нужно, — сказал Саймон. — Мне нечего скрывать от Джейкоба.
Директор моргнул, но кивнул.
— Хорошо. Тогда напрямую. — Он открыл папку, сверился с ней. — Мистер Торн. В администрацию поступили сведения, что мистер Восс на протяжении долгого времени систематически издевается над вами. Даты. Свидетели. Обстоятельства. — Он поднял глаза. — Вы можете это подтвердить?
Вот оно.
Джейкоб перестал дышать. Вся его утренняя логика — «мальчишке нельзя говорить, его правда потянет за собой его собственную» — была построена на старом Саймоне. А в полуметре сидел другой: сухой, нечитаемый. И этот другой держал сейчас в руках всё — поле, повязку, фамилию, отца.
Саймон не торопился.
Он покатал секунду на языке, как леденец. Одно короткое слово — «да» — и можно смотреть, как рушится: карьера, статус, вся золотая жизнь. Соблазн был честным, живым, он щекотал горло. Но «да» означало комиссии, бумаги, отчисление — и Джейкоба, который собирает вещи и навсегда уезжает из его жизни. «Да» отдавало Джейкоба системе.
— Произошла ошибка, — произнёс Саймон ровно, отчётливо — так, как отрепетировал ночью, в темноте своей комнаты, шёпотом, десятки раз. — Джейкоб никогда не поднимал на меня руку.
Кресло рядом скрипнуло ещё раз — резко. Саймон не повернул головы, но услышал, как у Джейкоба сорвалось дыхание. Вот теперь стало по-настоящему хорошо.
Директор медленно снял очки.
— Мистер Торн. — Голос у него сел. — Вы уверены в том, что говорите? У меня есть основания полагать обратное. Есть свидетельства. Много свидетельств.
— Люди часто видят то, что хотят увидеть.
— А запись из столовой? Я смотрел её, мистер Торн. Это трудно назвать дружеской шуткой.
— А это она и была. — Саймон чуть пожал плечами. — Глупая. Мы иногда перегибаем. Я не в обиде.
— Вы понимаете, что если вы сейчас кого-то выгораживаете, — директор подбирал слова осторожно, — то помочь вам позже будет намного сложнее?
Саймон повернул голову и посмотрел на Джейкоба — в упор, чуть дольше, чем позволяют приличия. Джейкоб выдержал этот взгляд с трудом: в нём не было ничего из того, что он умел читать.
— Мне не нужна помощь, — сказал Саймон, снова оборачиваясь к столу. — Мы — друзья.
Слово упало на директорский стол, . Все трое видели, что она фальшивая. И все трое смотрели, как директор берёт её — и убирает в карман.
Потому что директор ждал этого слова. Напряжение сходило с серого лица так быстро, что стало ясно: человек за столом молился на эту «ошибку» со вчерашнего дня. Скандал, проверки, попечители — всё рассыпалось в безобидную пыль, а докапываться до правды означало собирать это обратно своими руками. Он и не стал. Директор покосился на закрытый ноутбук — там, внутри, лежали сорок секунд правды — и не открыл его.
— Что ж. — Он выпрямился, и голос налился казённой строгостью, которая уже ничего не стоила. — Рад, что недоразумение разрешилось. Но услышьте меня оба: с этого дня администрация будет предельно внимательно следить за всем, что происходит на кампусе. Предельно. Внимательно. Мистер Восс — вас это касается в первую очередь. Свободны.
Формальная опасность миновала.
Но, выходя из кабинета, Джейкоб не чувствовал ничего похожего на спасение. Его только что вытащили из-под отчисления — и сделал это не отец, не фамилия, не адвокаты. Это сделал Саймон. Тихий серый мальчишка соврал за него директору в лицо — гладко, публично, безупречно, — и . Должен. Ему. Ему были должны все и всегда; исходящих долгов у него не водилось — до этой минуты.
А главное, он не понимал — зачем. И это жгло хуже долга.
Саймон вышел из приёмной первым и пошёл по коридору — неторопливо, не оглядываясь, как человек, точно знающий, что за ним пойдут.
Джейкоб шёл следом, отставая на десяток шагов, и вопросы толкались у него в голове, наступая друг другу на горло: зачем солгал? чего хочет? что дальше? Ответа не было ни на один.
Саймон свернул в пустую аудиторию. Не оглянувшись. Просто открыл дверь и вошёл — как входят к себе.
Аудитория стояла гулкая и полутёмная: ряды пустых кресел уходили вверх, в высоких окнах висела серая муть, пыль плавала в редких столбах света.
Джейкоб ворвался следом через три секунды.
Мальчишка не спрятался. Не забился за дальний ряд, не встал к окну — он стоял посреди прохода, лицом к дверям, и ждал. Это резануло — на полсекунды, вскользь — и утонуло в накатившей ярости.
Джейкоб налетел и сгрёб его за грудки.
Движение было привычным, отработанным до автоматизма — и привычным было удовольствие, которое оно обещало. Он знал это тело в своей руке наизусть. Знал, как под серой тканью каменеют худые плечи. Как начинается дрожь — сначала мелкая, в груди, прямо под его кулаком, потом по всему телу, до стука зубов. Он любил эту дрожь. Годами, сам себе в том не признаваясь, он приходил именно за ней: за тем, как чужое тело сдаётся в его руках — тёплое, покорное, дрожащее, — и как от этого по его собственным венам расползается тяжёлый, густой жар. Это была его дрожь. Его собственность.
Он впечатал Саймона в ближайшую парту — дерево ухнуло, проехав по полу, — сжал ткань до хруста в пальцах и всем нутром, привычно, приготовился получить своё.
Дрожи не было.
Тело под его кулаком стояло тихо, как стоит мебель. Дыхание не сбилось. Плечи не окаменели — им было всё равно. Джейкоб держал в руке то же худи, того же мальчишку — и не получал назад ничего, как не получает ничего рука, сжимающая воду. И — гаже всего — где-то под злостью заскреблось глухое, невозможное чувство нехватки: телу не хватало чужой дрожи. Джейкоб растоптал его раньше, чем оно успело оформиться, и сорвался на крик:
— Какого чёрта, Саймон?! «Друзья»?! Ты мог сдать меня — вот только что, там! Одно слово — и меня нет! Во что ты, мать твою, играешь?! Решил шантажировать меня тем, что меня теперь могут вышвырнуть?!
Молчание.
— Это Эшли тебя надоумила? — Он тряхнул его. — Вы с ней вдвоём это разыграли?
— Эшли тут ни при чём, — сказал Саймон.
— Тогда чего ты хочешь?! — Джейкоб перебирал вслух, всё быстрее: — Денег? Хочешь, чтобы я отвалил от тебя? Публичных извинений? Скажи хоть что-нибудь!
Саймон молчал и смотрел. Ни одна из названных цен не отозвалась в светлых глазах даже тенью.
— Я просто хочу поговорить, — сказал он. Холодно и ровно.
— Поговорить?! — Джейкоб задохнулся. — О чём, блять, нам с тобой разговаривать?!
— Обо всём. С самого начала.
— Так давай! Мы решим это прямо здесь и прямо сейчас!
— Не здесь. — Саймон произнёс это негромко, мягко даже, но под мягкостью лежало что-то непреклонное. Мальчишка не спорил. Мальчишка ставил условия. — Мы можем поговорить наедине. Спокойно. — Пауза. Взгляд не отпускал его. — У меня дома?
У него дома. Джейкоб смутно знал даже улицу — где-то за кампусом, из тех, куда не заезжают. За все годы ему ни разу не приходило в голову, что у Саймона есть дом: адрес, дверь, стол, кровать. Вещи не имеют адресов. А эта — приглашала его в гости.
Он смотрел на парня перед собой и не узнавал его. Надо было послать его к чёрту, развернуться и уйти — вернуть всё в привычные берега силой, как он делал всегда. Но пошлёшь — и что дальше? Мальчишка, который сегодня одним словом удержал его над пропастью, тем же словом может и разжать пальцы. Директор следит. Эшли копает.
Да и чего, если разобраться, бояться? Один на один он всегда справлялся с этим телом одной рукой. Сожми пальцы на горле — и мальчишка обмякнет и замолчит, как молчал всегда. Наедине преимущество было его — целиком, привычно, без вариантов.
И было ещё одно — тихое, на самом дне, то, что Джейкоб не стал ни называть, ни разглядывать. Наедине. С Саймоном. Без свидетелей, без директоров, без телефонов. Мысль скользнула — и он затолкал её туда же, куда заталкивал всё подобное, а сверху, как крышкой, накрыл удобным: он просто идёт разруливать проблему.
— Ладно, — сказал Джейкоб.
Одно слово. Хриплое, выдавленное, чужое.
Он отпустил серую ткань, отстранился — слишком резко, как отдёргивают руку от горячего, — и пошёл к выходу, чувствуя спиной его взгляд до самой двери.
А Саймон остался стоять у парты и смотрел ему вслед.
И по мере того как широкая спина удалялась к дверям, на его бледном лице медленно, как трещина по стеклу, расцветала улыбка — торжествующая, тихая, леденящая душу. В голове у него, заглушая шаги, снова зазвенели тяжёлые железные цепи — теперь совсем близко, теперь почти наяву.
Ловушка захлопнулась. Паутина сплетена.
Добыча сама согласилась войти в его логово.
Он стоял один, и пустой зал смотрел на него всеми своими рядами — молча, как смотрят перед самым началом.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.