К утру ливень выдохся. Кампус стоял умытый и притихший, в лужах плавало серое небо, и Джейкоб шёл через двор своим обычным маршрутом — по своему обычному миру, в котором всё работало как надо: поток расступался, кто-то тянул ладонь для приветствия, девчонки у входа в главный корпус привычно понижали голос ему вслед.
Последние дни были даже неплохими. Мир, качнувшийся было после раздевалки, встал обратно на место, и Джейкоб почти убедил себя, что всё снова под контролем. Почти. Саймона он не трогал — сознательно, с ленивым удовольствием выдержки: пусть помаринуется. Спешить было некуда. Тайна лежала внутри тёплой монетой, и иногда, посреди пары или тренировки, Джейкоб ловил себя на том, что трогает её — просто проверить, здесь ли. Здесь. Никуда не денется. Как и сам мальчишка.
Привычный ход вещей сломался у дверей спортзала.
— Джейкоб. — Тренер не окликнул его — перегородил дорогу, встав поперёк. — Тебя вызывает директор. Сейчас.
— После тренировки зайду.
— Сейчас, — повторил тренер.
И не посмотрел ему в глаза.
Вот это было новое. Джейкоб развернулся и пошёл к главному корпусу, чувствуя между лопаток непривычный, дурацкий зуд. Его никогда никуда не вызывали. Ни разу за все годы здесь — да и вообще нигде, если подумать. Он привык устанавливать правила, а не подчиняться им; в этом университете под него двигалось даже расписание тренировок. Неприятности в его мире случались с другими людьми. : отцовский завод, рабочие места, спонсорские чеки на каждом юбилее — и всё, что могло бы до него долететь, всегда рассасывалось где-то на дальних подступах, тихо и само собой.
Судя по лицу тренера, на этот раз что-то долетело.
Коридор главного корпуса жил обычной жизнью: кто-то кивнул, кто-то на ходу хлопнул по плечу, у окна смеялись девчонки. Джейкоб шёл сквозь всё это своим обычным шагом и прикидывал, что могло понадобиться директору. Сборы? Спонсорский вечер? Жалоба какого-нибудь препода на пропуски? Ничего из этого не тянуло на «сейчас» и на тренерские глаза, смотревшие мимо, — но додумывать он не стал. Разберётся на месте. Так или иначе, разговоры с начальством всегда заканчивались для него одинаково: рукопожатием.
В приёмной ему навстречу открылась директорская дверь — и из кабинета вышла Эшли Купер. Синие волосы, очки, папка под мышкой. Они пересекались нечасто, но здоровались — с ним здоровались все.
— Привет, — бросил Джейкоб на автомате.
Эшли подняла на него глаза. Посмотрела — прямо, спокойно, секунду, — и прошла мимо. Не отвернулась, не фыркнула, не сделала вид, что не заметила. Просто посмотрела — и . Так с ним не поступал ещё никто, и Джейкоб пару секунд стоял, глядя ей вслед, с глупым, повисшим в воздухе «привет».
Секретарша кивнула ему на дверь, не поднимая головы от бумаг.
Перед тяжёлой дверью с табличкой Джейкоб поймал себя на том, что медлит. По ту сторону его ждали не для рукопожатия — тело поняло это раньше головы.
Он толкнул дверь.
Директор сидел за столом — серый, собранный, слишком аккуратный: выровненная стопка бумаг, телефон экраном вниз, папка точно по центру. Руки он не подал. Не поднялся, не изобразил даже дежурного радушия — только придержал папку за угол двумя пальцами, как придерживают то, что может уползти, и посмотрел куда-то ему в подбородок. Джейкоб ещё не понимал, что всё это значит. Он просто отметил — как отмечают смену погоды: в кабинете сегодня было холодно. И хозяину этого кабинета было здесь, кажется, неуютнее, чем гостю.
— Садитесь, мистер Восс.
Ему никогда не говорили «садитесь» таким тоном — так ставят на место. Джейкоб опустился в кожаное кресло для посетителей, привычно раскинув плечи — и они вдруг показались лишними: кресло было рассчитано на людей меньше и тише него.
— Руководство получило отчёты, — директор открыл папку, не глядя на него, — о систематических издевательствах над студентом университета. Даты. Обстоятельства. Свидетели.
Он начал читать вслух — сухо, канцелярски, по пунктам. Сентябрь: коридор западного крыла, толчок, потерпевший ударился о шкафчики; двое свидетелей. Октябрь: лестница спортивного корпуса, подножка, падение. Октябрь, ещё раз: испорченные вещи — учебники потерпевшего в мусорном баке. Ноябрь: западное крыло, дважды за неделю, толчки и публичные оскорбления; зафиксировано. И финалом — столовая: инцидент с напитком, видеозапись прилагается. Список тянулся, ровный и монотонный, как опись имущества. Джейкоб слушал, и слова из этого чужого бумажного мира — «систематический», «зафиксировано», «пострадавший» — странно, дико не клеились к тому, что они называли. То, что было между ним и Саймоном, вообще не имело слов. И уж точно — не эти.
Он машинально просканировал услышанное ещё раз — и с холодным облегчением отметил главное: там было только публичное. Толчки, лестница, столовая — всё, что можно увидеть со стороны, из толпы, с чужого телефона. Про тёмное — про настоящее, про то, что происходило за закрытыми дверями, — в папке не было ни строки. Значит, писал кто-то снаружи. И значит, сам мальчишка молчит до сих пор — даже теперь, даже здесь. Джейкоб знал почему, и от этого знания стало не легче, а муторнее: главное было про двоих. Расскажешь про темноту — придётся рассказывать и о том, что сам делал в этой темноте. Про раздевалку. Про то, к чему тянулся губами. Они были связаны — накрепко и гаже некуда: .
— Это недоразумение, — Джейкоб включил улыбку, тёплую, чуть виноватую, отработанную годами: улыбку, открывавшую любые двери в этом здании. — Мы иногда дурачимся, перегибаем, бывает. Спорт, адреналин. У нас так принято, все свои...
Улыбка ударилась о директорское лицо и осыпалась, не оставив следа.
— Кто это подал? — Джейкоб сменил тон. — Отчёты. Кто?
— Это не имеет значения.
Ответил он быстро — слишком быстро, в папку, не поднимая глаз. И вот тут Джейкоб наконец разглядел то, что не давалось ему с порога: этот человек напуган. Не им — страх перед собой Джейкоб знал в лицо, тот выглядел иначе. Директор говорил так, , перед кем он отчитывался, — и старался именно для него.
Имеет, подумал Джейкоб. Ещё как имеет. Мысль заработала быстро и холодно.
Саймон? Нет. Исключено. Мальчишка молчал годами — молчал под ударами, молчал под колой, промолчал даже тогда, в раздевалке, когда тренер спросил его в лоб, — и кивнул: всё нормально. И главное, ему нельзя говорить: его правда потянет за собой его собственную, ту самую, из раздевалки. Он бы сюда не пошёл. Ни за что.
А вот кто пошёл бы — Джейкоб понял в ту же секунду, и память услужливо подкинула картинку двухминутной давности: синие волосы, прямой взгляд насквозь, папка под мышкой — и директорская дверь, закрывающаяся за её спиной. Купер. Студсовет, газета, её знаменитые списки. Даты, свидетели, хронология — это её почерк, её работа: замечать. Вывод лёг внутрь ровно и тяжело, как плита.
Вот кто копал под него. Не жертва. Защитница.
Директор молча развернул к нему ноутбук и нажал пробел.
Сорок секунд Джейкоб смотрел на самого себя. Вот он подходит к угловому столику с бутылкой в руке. Вот наклоняет её — буднично, между делом, вполоборота к залу, чтобы было видно. Вот роняет салфетку на мокрую макушку. Хохот за кадром — плотный, счастливый, многоголосый. Камера дрожит от чужого смеха. Он поймал себя на том, что ищет в кадре второго участника, — и не сразу нашёл: мокрая серая фигура сидела в углу экрана неподвижно, как предмет. Камера была не про него. Снимали — Джейкоба: его выход, его жест, его салфетку. Даже его падение они снимали как его шоу.
Ярость поднялась в нём мгновенно — но не на человека в кадре. На тех, кто снимал. Лес поднятых телефонов, услужливые ракурсы, «скинь мне». Кто из них? Сколько их вообще было? Он привычно перевёл огонь на других — и на одну секунду, ровно на одну, всё-таки увидел человека в кадре чужими глазами: большого, скучающего, наклоняющего бутылку над неподвижной серой фигурой так спокойно, будто поливает цветок. Джейкоб .
— Если изложенное подтвердится, — директор закрыл ноутбук, — вопрос будет стоять об отчислении. Как минимум об отчислении.
Отчисление. Слово вошло без стука и стало разрастаться. Поле. Капитанская повязка. Команда, сезон, скауты, приезжавшие смотреть на него, — всё выстроенное здание его жизни, этаж за этажом. И отец. Мысль об отце кольнула глубже остальных, коротко и холодно, как игла: он отогнал её, не рассматривая.
— Кто подтвердит? — Джейкоб подался вперёд. Голос он удержал ровным, и это стоило ему больше, чем весь сегодняшний день. — Отчёты, бумаги. Это слова. Кто?
— Пострадавший, — сказал директор. — Он приглашён. Подтвердить или опровергнуть — лично. При вас.
И, словно по сигналу, тяжёлая дубовая дверь кабинета медленно открылась.
Джейкоб обернулся — и не сразу узнал.
На пороге стоял Саймон. Тот и не тот: безразмерное тёмное худи, мертвенно-бледное лицо, глубокие тени под глазами — призрак того парня, которого он ещё на днях вжимал в шкафчики. Но взгляд изменился до неузнаваемости. Взгляд был пустой, ровный и пугающе спокойный. Джейкоб готовился увидеть кого угодно — зарёванного, мстительного, дрожащего, торжествующего; любого из тех Саймонов, которых он знал наизусть, как знают собственную вещь. Этого он не знал. Он ведь читал это тело без слов, годами: как гнутся плечи, как прячутся глаза, как белеют пальцы на прижатой к груди тетради. Сейчас ни один из сигналов не работал. Спина прямая. Руки свободно опущены. Взгляд — в его взгляд, не в пол. Тело, которое годами отвечало ему одним и тем же, .
— Эй, Саймон, — сказал он, вытаскивая старую снисходительную лёгкость, и сам услышал, как фальшиво она звякнула. Улыбка вышла нервной, чужой.
— Привет, Джейкоб, — тихо ответил Саймон.
И улыбнулся в ответ — медленно, одними уголками губ. Неестественная, тихая улыбка человека, который уже перешёл свою грань — и там, за гранью, устроился. От этой улыбки у Джейкоба по хребту пополз холод — медленный, настоящий, не имеющий отношения к сквознякам: он смотрел на существо, которое сам собирал годами, удар за ударом, — и не узнавал сборку.
А Саймон стоял на пороге и смотрел на разложенную перед ним сцену, как смотрят на макет собственного сна.
Вот директор — серый, напуганный, с папкой: он думает, что здесь, за этим столом, решается судьба Джейкоба. Вот где-то там, за стенами, Эшли со своими списками: она думает, что судьбу эту запустила она. Пусть думают. Судьбу Джейкоба в этом здании знал один-единственный человек — и он стоял сейчас в дверях. К отчислению эта судьба не имела никакого отношения.
Сюда он шёл спокойно — выспавшийся, собранный, выглаженный изнутри. Приглашение он перечитал утром дважды, как перечитывают программку. Они все думали, что зовут его на суд, — а он шёл на репетицию. Настоящая сцена ждала в другом месте, и декорации к ней каждую ночь стояли у него перед глазами.
Вот Джейкоб — в кожаном кресле напротив стола. Широкие плечи, знакомый разворот — но посадка чужая: он сидел так, как никогда не сидел при Саймоне. Краем. Не разваливаясь. Как сидят на чужой территории.
И поверх этой картинки, бесшовно, как двойная экспозиция, легла другая. Так легко, что на секунду Саймон . И понял, что ему всё равно.
Раньше кадр приходил к нему кусками: тусклый блеск, натянутые вверх звенья, скованные руки. Этой ночью — и вот сейчас, наяву, — картинка наконец собралась целиком, до стен, до запаха. То же кресло. Те же плечи. Только комната вокруг темнее и глуше, и Джейкоб в кресле — полуобнажён, и могучие руки его притянуты к подлокотникам толстыми звеньями цепей — намертво, до белых костяшек, до полной, окончательной неподвижности. Металл тускло блестит в темноте. В комнате очень тихо — так тихо, что слышны два дыхания: одно рваное, загнанное, и второе — ровное, неторопливое. Его. Тело, которое всю жизнь ломало других, не может пошевелить и пальцем. А над ним, в тени, куда не достаёт свет, безмолвно стоит он сам. Хозяин этой темноты. Хозяин этих цепей. Хозяин.
Роли поменялись. Джейкоб принадлежал только ему.
Кадр держался долго — дольше, чем когда-либо, — и Саймону пришлось сделать усилие, чтобы вернуться в кабинет, где пахло бумагой и чужим страхом и где настоящий Джейкоб смотрел на него со своего кресла непонимающе и растерянно — без единой знакомой краски во взгляде.
— Проходите, мистер Торн, — произнёс директор, и в его голосе сквозила почти мольба. — Садитесь. Нам нужно услышать правду.
Правду.
Какое удобное слово. У каждого в этой комнате правда была своя — и его собственная не поместилась бы ни в один протокол.
Саймон переступил порог.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.