Лес встретил их раньше, чем показался.
Сначала исчезли фонари. Потом — дома. Последняя заправка осталась позади жёлтым прямоугольником света, и дорога сузилась до двух влажно блестящих полос, зажатых между чёрными стенами сосен. Фары вырывали из темноты белые столбики, мокрую кору, редкие дорожные знаки — и всё это на секунду возникало перед машиной, а затем мгновенно проваливалось обратно во тьму, будто дороги за ними больше не существовало.
Джейкоб убрал руку с рычага передач и крепче взялся за руль.
— Ты говорил, это рядом.
— Уже почти приехали, — ответил Саймон.
Он не смотрел на навигатор. Телефон лежал экраном вниз у него на колене, чёрный и ненужный. На каждом перекрёстке Саймон говорил заранее: направо через двести метров; после моста налево; дальше будет старая остановка, за ней съезд. Голос звучал ровно, без пауз, как будто маршрут был записан не в памяти, а глубже — в теле.
Джейкоб заметил это ещё на втором повороте. На четвёртом начал считать.
— Часто сюда ездишь?
— Раньше ездил.
— С отцом и его дружками?
Саймон чуть повернул голову к окну.
— Иногда.
Это было не совсем ложью.
Отец привозил его сюда несколько раз, когда Саймон был ребёнком. Мужчины занимали гостиную, открывали бутылки, кричали на телевизор и смеялись так громко, будто дом принадлежал их голосам. Саймона отправляли наверх — не мешаться. Он лежал в холодной спальне под тяжёлым одеялом и слушал, как снизу гремит чужая жизнь. Здесь он впервые понял одну полезную вещь: . За стенами могли кричать, ругаться, разбивать стекло — снаружи дом оставался тёмным пятном между деревьями. Ни соседей. Ни случайных прохожих. Ни человека, который постучит и спросит, всё ли в порядке.
В детстве это знание пугало.
Теперь оно успокаивало.
Саймон опустил ладонь на спортивную сумку между ног. Под тканью лежали пледы, бутылки, пакет с едой. Ещё ниже — холодная тяжесть, ради которой он выбрал именно этот дом. Металл не звенел. Он переложил каждое звено тканью, затянул крепления, проверил молнию дважды. Всё было на своих местах.
Как и Джейкоб.
Он сидел рядом — настоящий, тёплый, живой. Не фантазия за закрытыми веками, не отражение в зеркале, не силуэт в конце коридора. Саймон мог протянуть руку и коснуться его плеча. Мог положить ладонь на широкое предплечье, двигающееся вместе с рулём. Мог сказать: остановись. Давай вернёмся. Забудем.
Эта возможность существовала. Он ясно её чувствовал — маленькую, .
И именно поэтому не смотрел на неё.
Слишком поздно. Не после столовой. Не после кафеля раздевалки и чужого отвращения в нескольких сантиметрах от лица. Не после трёх лет, за которые Джейкоб научил его путать страх с желанием, боль — с вниманием, а унижение — с единственной доступной формой близости.
Саймон не собирался причинять ему боль. Он повторял её каждый раз, когда проверял цепи, крепления, замки.
Не боль.
Только неподвижность. Только невозможность уйти. Несколько часов абсолютной честности, которых Джейкоб добровольно не дал бы ему никогда.
Он заставит его слушать. А потом всё наконец станет простым.
У Джейкоба было хорошее чувство дистанции.
На поле оно работало раньше мысли: тело знало, откуда придёт удар, ещё до того, как соперник переносил вес; замечало провал в защите, чужое плечо, неверный угол. За это его и ценил тренер. Джейкоб не анализировал опасность — он чувствовал её кожей.
Сейчас то же самое чувство тихо, настойчиво скреблось изнутри.
Ничего конкретного не происходило. Саймон сидел спокойно. Дорога была обычной загородной дорогой. В сумке лежало пиво, еда и пледы. Впереди ждал пустой дом, где они наконец разберутся с тем дерьмом, которое за последние дни разрослось между ними до размеров отдельной жизни.
И всё же что-то не сходилось.
«Рядом» оказалось почти часом пути. Мобильная связь исчезла десять минут назад — сначала одна полоска, потом пустой значок. Машины навстречу перестали попадаться. Саймон знал каждый поворот, но не сказал ни слова о доме, пока его не спросили. И молчал не так, как раньше.
Раньше его молчание было сжатием. В нём чувствовались страх, ожидание удара, попытка стать меньше. Это молчание было другим — свободным, просторным. Саймон не прятался внутри него. Он словно впустил туда Джейкоба и теперь спокойно ждал, пока тот сам дойдёт до середины.
Джейкоб мазнул взглядом по пассажиру.
Саймон смотрел вперёд. Мягкий свет панели лежал на его бледном лице, и в этом лице было что-то почти умиротворённое. Не счастье. Скорее покой человека, который уже принял решение и больше ни с чем не спорит.
Под рёбрами у Джейкоба коротко, неприятно стянулось.
— Что именно ты хочешь обсудить? — спросил он.
— Нас.
Одно слово.
Джейкоб усмехнулся, но усмешка вышла сухой.
— У нас теперь есть «нас»?
Саймон повернул голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными.
— Ты сам сделал так, что есть.
Руки Джейкоба на руле напряглись. Он мог остановить машину прямо сейчас. Развернуться. Высадить Саймона у ближайшей заправки — если ближайшая здесь вообще существовала — и закрыть эту историю привычным способом: угрозой, ударом, громким смехом при свидетелях.
Но мысль о развороте задела гордость.
Бояться Саймона было нелепо. Того самого Саймона, которого он годами мог одной рукой впечатать в стену. Тощего мальчишки в сером худи, чья шея почти целиком помещалась в его ладони. Что бы тот ни задумал, Джейкоб всё ещё был сильнее. Быстрее. Он всегда мог уйти.
И было ещё одно, куда менее удобное.
Ему действительно хотелось услышать, что Саймон скажет о «них». Хотелось узнать, что скрывается за новым взглядом, за спокойствием, за тем «мы — друзья», которым Саймон вытащил его из кабинета директора. Любопытство давно перестало быть простым. Оно тянуло глубже, в то место, где рядом с раздражением жило тёмное, собственническое тепло.
Джейкоб прибавил скорость.
— Тогда говори, — бросил он. — Я слушаю.
— Не здесь.
— Конечно. — Он коротко хмыкнул. — Для твоих разговоров обязательно нужен дом посреди чёртового леса.
Саймон едва заметно улыбнулся.
— Там никто не помешает.
И вот от этой фразы внутренний инстинкт Джейкоба впервые не заскрёбся — ударил.
Коротко. Холодно. Точно под грудину.
Он снова посмотрел на Саймона, но тот уже отвернулся к окну. За стеклом бежали сосны, сплошные и одинаковые. В их отражении лицо Саймона наложилось на тёмный лес — бледное, неподвижное, почти бесплотное.
На секунду Джейкобу почудилось, что пассажирское сиденье рядом пусто, а отражение всё равно продолжает смотреть на него.
Он моргнул.
Саймон был на месте.
— Следующий поворот направо, — тихо сказал он. — Там гравийная дорога. Не пропусти.
Первые капли ударили в лобовое стекло у самого съезда.
Редкие, тяжёлые — каждая расползалась по стеклу отдельной тёмной звездой. Потом дождь усилился, и дворники задвигались быстрее, разрезая воду ровными нервными взмахами. Асфальт закончился. Под колёсами захрустел гравий.
Дорога пошла вниз, между деревьями. Ветки смыкались над машиной, царапали крышу и боковые стёкла сухими пальцами. Фары иногда выхватывали из темноты старую ограду, заросший указатель, обвалившийся каменный столб — следы какого-то давно оставленного порядка.
— Здесь вообще кто-нибудь живёт? — спросил Джейкоб.
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро.
— Удобно.
Саймон повернулся к нему.
— Да.
Больше они не говорили.
Джейкоб чувствовал, как предчувствие растёт, обретает вес. Оно уже не было мыслью — стало физическим ощущением чужого взгляда между лопаток, хотя кроме Саймона в машине никого не было. Хотелось включить музыку, заполнить салон чем-то человеческим, обычным. Он нажал кнопку на панели. Радио ответило шипением. Ни одной станции.
Саймон слушал белый шум несколько секунд.
— Здесь не ловит.
— Я уже понял.
Джейкоб выключил радио резче, чем требовалось.
За следующим поворотом лес внезапно расступился.
Дом возник не постепенно — сразу, целиком, в белом конусе фар.
Двухэтажный, тёмный, стоящий у самой кромки деревьев. Плотный плющ обвивал стены и крыльцо так густо, будто не рос на доме, а удерживал его на месте. Среди мокрых листьев темнели шипы; кое-где, невозможные в этом холоде и мраке, проступали пурпурные розы — тяжёлые от дождя, почти чёрные. Их лепестки блестели, как свежие раны.
В окнах горел слабый тёплый свет.
Джейкоб сбросил скорость.
— Ты говорил, здесь никого нет.
— Никого и нет.
— А свет?
— Я приезжал раньше. Подготовил дом.
Снова это слово.
Подготовил.
Не «проветрил». Не «прибрался». Не «включил отопление».
Джейкоб остановил машину перед крыльцом, но не заглушил двигатель. Фары лежали на входной двери, на плюще, на мокрых ступенях. Дождь барабанил по крыше. Мотор ровно вибрировал под ногами — живой, готовый в любую секунду унести их обратно.
На приборной панели светилось время. До города — почти час. Связи нет. Дом пуст. Саймон заранее приезжал сюда и что-то готовил.
Внутри поднялось ясное, простое требование: не выходи.
Джейкоб сидел, положив ладонь на рычаг, и смотрел на дверь.
Саймон не торопил. Не спрашивал, почему они стоят. Он просто ждал — и это спокойное ожидание оказалось последним толчком.
Джейкоб усмехнулся, заглушая мотор.
— Жутковатое местечко, малыш.
Слово вырвалось само, как всегда. Но теперь оно прозвучало иначе — не угрозой и не насмешкой. Почти попыткой вернуть прежний порядок. Напомнить им обоим, кто здесь должен бояться.
Саймон посмотрел на него.
— Тебе понравится.
Щёлкнул ремень безопасности.
Пока они бежали к крыльцу, дождь успел промочить им плечи. Джейкоб поднялся первым, отряхнул красно-белые рукава и нетерпеливо дёрнул ручку.
Заперто.
Саймон стоял ступенью ниже со спортивной сумкой в руке. Дождь стекал по его волосам, по бледному лицу, но он словно не замечал холода. Он достал из кармана старый латунный ключ.
На мгновение задержал его перед замком.
Вот она, граница.
До этого всё ещё можно было назвать дорогой, странной встречей, разговором. После поворота ключа начнётся то, ради чего он прожил последние дни. Джейкоб войдёт внутрь по собственной воле — .
Ключ вошёл в замок.
Сухой щелчок прозвучал громче дождя.
Дверь открылась с усилием, цепляясь нижним краем за пол. Джейкоб вошёл первым — конечно, первым, по-хозяйски, не дожидаясь приглашения. Саймон шагнул следом и закрыл дверь.
Снаружи остались дождь, лес и единственная дорога назад.
Внутри пахло сухим деревом, пылью, старой тканью и огнём. В глубине гостиной горел камин — не ярко, но уверенно; длинные дубовые поленья, уложенные Саймоном несколько часов назад, потрескивали и оседали, отбрасывая на стены медленные оранжевые тени. На полках стояли тёмные вазы с давно срезанными розами. Они высохли, сохранив форму, и теперь казались маленькими обугленными сердцами.
Джейкоб медленно огляделся.
Гостиная была слишком готовой для заброшенного дома. На диване лежал плед. На низком столике — два чистых стакана, хотя пиво было бутылочным. Возле камина стоял грубый деревянный стул, отодвинутый от стены и развёрнутый точно к огню.
Взгляд Джейкоба задержался на нём на секунду дольше.
— Твой старик реально таскает сюда друзей? — спросил он. — Или вы здесь вызываете демонов по выходным?
— Они любят тишину, — ответил Саймон.
Он снял промокшее худи, аккуратно повесил его на крючок и прошёл к кухонному острову. Спортивная сумка соскользнула с плеча и упала на деревянный пол.
Глухой металлический лязг разрезал комнату.
Джейкоб обернулся.
— Бля, чувак. Что у тебя там, кирпичи?
Саймон опустился возле сумки и спокойно расстегнул молнию.
— Пиво. Еда. И инструменты отца.
— На случай, если разговор не заладится?
Это была шутка. Джейкоб даже усмехнулся. Но взгляд его остался на сумке.
Саймон поднял голову.
— На случай, если что-нибудь сломается.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Потом Джейкоб фыркнул, отвернулся и прошёл к камину. Он всё ещё чувствовал ту внутреннюю струну — натянутую, предупреждающую, — но дом был просто домом, Саймон был просто Саймоном, а внутри сумки сверху действительно блеснули коричневые бутылки и край сложенного пледа.
Он опустился на диван, широко расставив ноги, и закинул руку на спинку — вернул телу привычную позу человека, которому принадлежит любое пространство, куда он вошёл.
— Надеюсь, пиво хотя бы холодное? — бросил он. — А то в этом склепе только призраков ловить.
— Ледяное, — ответил Саймон. — Как ты любишь.
Он достал две бутылки. Поставил одну перед собой. Вторую придержал за горлышко и отвернулся к кухонной стойке, заслоняя её спиной.
Все движения были уже отрепетированы.
Крышка поддалась тихо. Из внутреннего кармана сумки появился сложенный вчетверо бумажный пакет. Саймон развернул его над бутылкой и высыпал внутрь мелкий белый порошок. Ни спешки. Ни дрожи. Он медленно повернул бутылку в руке, позволяя содержимому раствориться в тёмной жидкости, и наблюдал, как последние светлые крупинки исчезают без следа.
За спиной скрипнул диван.
— Саймон.
Рука замерла.
— Что?
— Иди сюда уже. — Голос Джейкоба звучал раздражённо, но под раздражением было другое — усталость от собственного предчувствия. — Давай выпьем и наконец поговорим.
Саймон закрыл глаза на один короткий удар сердца.
«Давай».
Самое обычное слово.
Он спрятал бумагу, взял обе бутылки и вернулся в гостиную.
Тёплый свет камина лёг на его лицо. На этот раз не Джейкоб оказался в центре огня — Саймон. Джейкоб сидел чуть дальше, в полосе тени, и смотрел на него снизу вверх с выражением, которого прежде в его глазах не было: настороженно, почти внимательно.
Саймон протянул ему открытую бутылку.
Их пальцы соприкоснулись на холодном стекле.
Джейкоб не сразу отпустил. Несколько секунд держал бутылку вместе с ним, изучая его лицо, словно в последнюю минуту всё-таки пытался прочитать то, что чувствовал с самой границы леса.
— Ты сегодня чертовски странный, — сказал он тихо.
— Я сегодня честный.
— Это мы ещё проверим.
Джейкоб забрал бутылку. Поднёс её к губам, не сводя с Саймона глаз.
Внутренний голос снова сказал: не пей.
Но .
Он сделал первый глоток.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.