Раздевалка при спортзале в этот час пустовала.
Тренировок не было, и длинные ряды зелёных шкафчиков стояли в тишине, нарушаемой только мерным капаньем воды где-то в душевых да гулом труб в стенах. Саймон добрёл сюда, почти не помня как, — ноги сами увели его подальше от столовой, от смеха, от чужих глаз, в единственное место, где сейчас не было ни души. Кола засохла у него в волосах, стянула кожу на шее липкой коркой, пропитала ворот толстовки. Её нужно было смыть. Смыть всё.
Он принялся стаскивать с себя испорченную колой одежду — толстовку через голову, футболку, всё остальное, — пока не остался голым посреди пустой, гулкой раздевалки.
Тело у него было под стать всей его жизни — будто созданное для того, чтобы прятать его от чужих глаз. Кожа — бледная до прозрачности, почти светящаяся в сером свете, без единого следа загара, тонкая и нежная, как папиросная бумага: кожа того, кто редко бывает на солнце и кого ещё реже касаются чужие руки. Под ней угадывалась хрупкая, неброская красота — длинная линия шеи, изящные ключицы, гладкая безволосая грудь, узкие бёдра. Тело нетронутое, чистое, почти девственное — не знавшее ещё ни одной ласки, ни единого нежного прикосновения за всю свою жизнь.
И по этому бледному, нетронутому телу, перечёркивая всю его хрупкую красоту, расплывались синяки.
Их было много, и все они были разными. Жёлто-зелёные, уже сходящие, на рёбрах. Свежие, лиловые, отпечатком чужих пальцев — на плече и предплечье. Старые, въевшиеся под кожу тёмной тенью. Целая карта боли, которую Саймон носил на себе, как другие носят одежду, — и у каждого пятна был свой автор. Здесь были метки Джейкоба, оставленные почти небрежно, между делом. Здесь были следы тяжёлых кулаков Крейга — этот бил всерьёз, с оттяжкой, со вкусом. А под ними, глубже и старше всех, лежали самые первые — отцовские. Те, с которых когда-то всё и началось; те, что ещё в детстве научили его простой и страшной вещи: .
Худой, жилистый, без единого грамма лишнего, весь — острые косточки да длинные сухие мышцы под светящейся кожей. Хрупкий. Беззащитный. Избитый. И всё равно — мучительно, неправильно, до боли красивый.
Одно из тех тел, на которые невозможно смотреть спокойно. Одно из тех, что будят сразу два желания — равных по силе и противоположных по сути. Сломать его — добить, доломать до конца, стереть эту раздражающую, беззащитную, незаслуженную красоту, чтобы её больше не было на свете. Или, наоборот, укрыть собой, заслонить ото всех, унести туда, где никто и никогда больше не сможет коснуться его — ни кулаком, ни злым словом, ни даже взглядом. И ничего, ровно ничего посередине.
Он шагнул под душ и вывернул кран до упора, на самый горячий.
Кипяток ударил по плечам, по затылку, обжигая, и Саймон чуть не задохнулся — но не убавил. Ему хотелось, чтобы было горячо. Хотелось, чтобы вода смыла с него не только эту сладкую химическую дрянь, но и взгляды, и хохот, и собственное треснувшее отражение. Пар поднимался вокруг плотной завесой, оседал на кафеле, скрадывал очертания, и в этом горячем белом мареве Саймон наконец-то почувствовал себя укрытым. Спрятанным. Он упёрся лбом в скользкую плитку, закрыл глаза, и горячая вода потекла по нему, мешаясь со слезами, которых он уже не замечал.
Но то, что было внутри, вода смыть не могла.
Потому что даже сейчас — раздавленный, опустошённый, под обжигающими струями — он чувствовал, как в нём, против воли, поднимается всё то же. Стоило отпустить мысли, и в горячем тумане снова проступал он. Джейкоб. Его руки, его голос, его тяжесть. Сцена в столовой прокручивалась в голове по кругу, но искажённо, отравленно: вот Джейкоб наклоняет над ним бутылку — а в следующий миг память подсовывала уже не колу, а его пальцы у себя на затылке, его горячее дыхание у виска.
Саймон с силой ударил ладонью по кафелю. «Прекрати. Прекрати, прекрати».
Как же он себя ненавидел. За то, что даже теперь, после всего, после публичного позора, какая-то больная, гнилая часть его всё равно тянулась к человеку, который его уничтожал. К тому, кто только что вылил ему на голову колу под хохот целого зала. Это было неправильно, извращённо, стыдно так, что хотелось содрать с себя кожу. И всё равно — тянулась.
Он не знал, сколько простоял так под водой. Когда он наконец завернул кран и тишина обрушилась на него, звеня в ушах, кожа у него горела докрасна. Он обмотал полотенце вокруг бёдер, толкнул дверь душевой — и вышел в раздевалку, уверенный, что там по-прежнему пусто.
Он ошибся.
На скамье у дальней стены, вальяжно раскинувшись, сидел Джейкоб.
На нём не было почти ничего — одни белые плавки, обтягивающие бёдра; крупное, литое, загорелое тело расслабленно развалилось на скамье. Он, видно, уже разделся к своей тренировке. Услышав шаги, он неторопливо поднял голову.
И на мгновение замер.
Перед ним, в дверях душевой, стоял Саймон — мокрый, в одном полотенце на узких бёдрах, с прилипшими ко лбу тёмными прядями. Вода стекала по его бледной, светящейся коже, по выступающим ключицам, по жилистым рукам. Тонкий, оголённый, беззащитный, ещё не остывший от горячего душа.
Джейкоб медленно, внимательно, без всякого стеснения прошёлся по нему взглядом — сверху вниз и обратно. И где-то глубоко внутри, в том месте, существование которого он отрицал даже перед самим собой, привычный голод вдруг сделался гуще, плотнее, тяжелее. Джейкоб сам не понял, что с ним. Просто почувствовал, как у него пересохло во рту.
На его лице медленно проступила знакомая, хищная, торжествующая ухмылка.
— Привет, малыш, — протянул он негромко, и в голосе была какая-то новая, тягучая хрипотца.
Саймон замер. Сердце ухнуло вниз. Голый под тонким полотенцем, мокрый, и ни единого пути к шкафчику с одеждой — не пройдя вплотную мимо него.
— Джейкоб... — Голос Саймона дрогнул и сорвался. Он попятился, вжался лопатками в холодный металл шкафчиков, и в глазах у него уже стояли слёзы. — Пожалуйста. Оставь меня в покое. Хватит. Я больше не могу, просто... отстань от меня, умоляю.
Он почти всхлипывал — затравленно, жалко, без капли прежней дерзости. От парня, который ещё час назад в столовой процедил сквозь зубы своё «придурок», не осталось и следа: перед Джейкобом стоял насмерть перепуганный, доведённый до самого края мальчишка, готовый умолять.
— Бро, остынь. — Джейкоб лениво поднялся со скамьи, и каждое его движение было неспешным, уверенным, как у хищника, который знает: добыче некуда бежать. — Я тут раньше тебя. Просто разделся к тренировке. Она через пару минут.
Он двинулся к Саймону — медленно, вразвалку, перекрывая собой и без того тесное пространство. Саймон вжимался в шкафчики всё сильнее, но отступать было некуда, и Джейкоб это прекрасно видел. Видел, как мелко тот дрожит — голый, мокрый, загнанный в угол, прикрытый одним полотенцем. Видел капли, ещё стекающие по бледной коже, расширенные от ужаса глаза, судорожно вздымающуюся грудь.
И от этого зрелища — от чужой беспомощности, от того, как этот тонкий, дрожащий мальчишка вжимается спиной в холодный металл, не в силах ни сбежать, ни дать сдачи, — внутри у Джейкоба снова поднималось, тяжелело, наливалось тёмным жаром. Ему это нравилось. Нравилось куда сильнее, чем стоило бы, — и мысль об этом, скользнувшая на самом краю сознания, была тут же отброшена, задавлена, запрещена.
Он остановился вплотную. Так близко, что Саймон ощутил жар его кожи, ощутил тот самый запах — разгорячённый, тяжёлый, мужской, от которого мутилось в голове наяву так же, как мутилось в постыдных фантазиях. Большой, горячий, почти голый, Джейкоб навис над ним и упёрся ладонью в шкафчик у самой его головы, заперев его между собой и холодным металлом.
— Знаешь, — почти ласково проговорил он, и от этой ласковости по спине Саймона побежал озноб, — кажется, в столовой я немного перегнул.
В его тоне не было ни капли раскаяния.
— Но ведь это ты первый назвал меня придурком. Помнишь, малыш?
Саймон дышал часто, мелко, прерывисто. Он смотрел снизу вверх в потемневшие глаза своего мучителя, и его колотило — он и сам уже не понимал, от страха или от того тёмного, постыдного, что поднималось в нём в ответ.
— Зачем ты всё время это делаешь... — выдавил он почти беззвучно. — Я же ничего тебе не сделал.
Вместо ответа Джейкоб медленно поднял руку. Крепкие пальцы сомкнулись у Саймона на подбородке — жёстко, по-хозяйски, вынуждая задрать голову, подставить лицо. Большой палец лёг ему на нижнюю губу, чуть надавил. Их лица оказались совсем близко, дыхание смешалось.
— Если хочешь, чтобы я был с тобой помягче, малыш... — выдохнул Джейкоб ему почти в самые губы, и голос его охрип, сел, — ...тогда попроси. Хорошенько попроси.
Саймон задрожал сильнее. Он понимал, что должен оттолкнуть эту руку, отвернуться, бежать — но не мог. Тело предавало его самым позорным образом: дыхание сбивалось, по коже бежали мурашки, и он, к собственному ужасу, не отстранялся от чужих пальцев на лице, а едва заметно подавался им навстречу, как тянутся к теплу.
И Джейкоб это почувствовал.
Он замер на мгновение, и в потемневших глазах мелькнуло новое — удивление, узнавание, а под ними, глубже, тёмное, тягучее удовлетворение. Большим пальцем он медленно провёл по дрожащей нижней губе Саймона, чуть оттянул её, не сводя с него тяжёлого взгляда.
— Гляди-ка, — выдохнул он хрипло, почти насмешливо, но в этой насмешке не осталось прежней лёгкости — голос отяжелел, сделался густым. — А тебе ведь это нравится. Да, малыш? Тебе нравится, когда я так близко.
— Нет... — почти беззвучно выдавил Саймон, и это «нет» прозвучало как самая жалкая ложь на свете. Слёзы стыда жгли ему глаза. — Пожалуйста...
— «Пожалуйста» — что? — Джейкоб придвинулся ещё ближе, вплотную, и теперь его горячая, почти голая грудь почти касалась мокрой груди Саймона. Тот ощущал спиной ледяной металл шкафчиков, а спереди — обжигающий жар чужого, налитого силой тела, в каких-то миллиметрах от собственной кожи. Два сбившихся дыхания, частых и рваных, смешивались в горячем воздухе раздевалки. — Чтобы я остановился? Или чтобы не останавливался?
Саймон не ответил. Не смог. Он смотрел снизу вверх на чужие губы — в нескольких сантиметрах от своих, — и в голове у него не осталось ни единой связной мысли. Только этот оглушительный, постыдный, годами копившийся голод, заполнивший его целиком, до краёв, не оставивший места ни страху, ни рассудку.
И в этот миг .
Горячий пар, чужой жар, дыхание на его губах, пальцы на подбородке, бессонные ночи, таблетки, мутный морок последних дней — всё это слилось в одну тягучую, тёмную, оглушающую волну. Тонкая грань между тем, что Саймон столько раз прокручивал в воспалённой голове ночами, и тем, что происходило сейчас, наяву, истончилась — и лопнула. Сколько раз он представлял себе это: жар чужого тела, запах, низкий хриплый голос у самого уха. И вот теперь всё это было настоящим, в нескольких миллиметрах, и его измученный, отравленный рассудок уже не отличал явь от горячечного бреда. Где кончался Джейкоб из его фантазий и начинался тот, что стоял перед ним вживую, Саймон сказать не мог. Тело двигалось само, помимо рассудка, помимо страха, помимо всякого инстинкта самосохранения — ведомое одним лишь этим постыдным, тянущим, годами копившимся голодом, которому он больше не мог сопротивляться.
Саймон подался вперёд — потянулся к губам Джейкоба, всем своим существом желая этого поцелуя, желая хоть на один-единственный миг получить то, по чему столько ночей сходил с ума.
Джейкоб не двинулся.
Он просто смотрел — застывший, внимательный, холодный. Наблюдал, как этот мокрый, дрожащий мальчишка тянется к нему, и в лице его не дрогнуло ровным счётом ничего: ни ответа, ни желания, ни даже отвращения. Одно холодное, цепкое любопытство хищника, на глазах у которого добыча вдруг делает нечто невиданное.
Потому что невиданным оно и было. Все эти годы Саймон только подчинялся. Терпел, сносил, отдавался — покорно принимал всё, что с ним делали, и никогда, ни разу не смел сделать хоть шаг сам. А теперь этот тихий, забитый, всегда послушный мальчишка вдруг сам потянулся к нему. Сам решил. Сам, по собственной воле, перешёл к действию.
И вот этого Джейкоб стерпеть уже не мог.
В одно мгновение холодное любопытство на его лице сменилось жёстким, злым, почти оскорблённым выражением — как у того, у кого вещь, всегда послушно лежавшая в руках, вдруг посмела шевельнуться сама. Кто позволил добыче делать ход? Кто, чёрт возьми, разрешил ей первой тянуться к нему?
И, не дав чужим губам коснуться своих, Джейкоб с силой, обеими руками, оттолкнул Саймона прочь.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.