Спина встретила шкафчики раньше, чем Саймон успел понять, что летит.
Металл отозвался гулким, дребезжащим грохотом, который заметался по пустой раздевалке и долго не желал стихать. Затылком приложило о дверцу; боль хлестнула от лопаток вверх, к шее, и в глазах на миг потемнело. Полотенце поползло с бёдер — он судорожно перехватил его одной рукой, другой зашарил по гладкой холодной стали в поисках опоры. Босые ступни разъезжались на мокром кафеле. Несколько бесконечных секунд он просто пытался устоять и дышать — оглушённый, со звоном в голове, с колотящимся где-то в горле сердцем.
А потом поднял глаза.
Джейкоб стоял в двух шагах, там же, где стоял всегда, — и с его лицом происходило страшное. Ленивая, тягучая, почти ласковая игра, которую он вёл всю эту сцену, сходила с него, как сходит вода со стекла, и под ней проступало другое лицо — жёсткое, окаменевшее, с побелевшими крыльями носа и потемневшими до черноты глазами. Он смотрел на Саймона так, словно увидел его впервые в жизни. И словно увиденное не имело права существовать.
Потому что игра была его игрой. Правила в ней назначал он — всегда, с самого первого дня. Он решал, когда подойти и когда отпустить, когда ударить и когда почти приласкать. А .
— Ты что, блять, творишь? — Голос был тихим. Ровным. Почти спокойным. И от этой ровности у Саймона внутри всё обмерло куда сильнее, чем от любого крика.
— Я... — губы не слушались. — Джейкоб, я не...
— Ты. Сейчас. Пытался. Меня. Поцеловать. — Каждое слово Джейкоб ронял отдельно, с расстановкой, будто вбивал гвозди. А потом сорвался — рявкнул так, что дверцы шкафчиков отозвались дрожью: — Ты, чёртов пидор, ты правда только что тянулся меня поцеловать?!
Саймон вжался в металл всем телом, будто надеялся продавить его спиной и исчезнуть. Тело сработало раньше головы — по старой, домашней, отцовской ещё науке: замри. Стань меньше. Не смотри в глаза, не отвечай на бешенство, дыши через раз. Плечи сами поползли вверх, подбородок вниз, колени подогнулись, готовясь принять удар, которого он ждал каждой клеткой. Так он выстаивал под чужой яростью тысячу раз, и тысячу раз это его спасало. Где-то на самом дне ещё билась жалкая, детская надежда: если стать достаточно маленьким, достаточно тихим — буря пройдёт мимо.
— Нет... — выдавил он. — Я не хотел... это не то, что ты подумал...
— Скажи это ещё раз. — Джейкоб шагнул ближе, неторопливо, как будто у него в запасе была вечность. — «Я не хотел». Давай. Вслух. Я хочу послушать, как ты врёшь мне в лицо.
Саймон замолчал. Врать он не умел никогда. Особенно — ему.
Джейкоб преодолел оставшееся расстояние одним шагом, и его ладонь легла Саймону на горло.
Не ударила — именно легла. Широкая, горячая, тяжёлая, она охватила шею почти целиком: большой палец нашёл бьющуюся под кожей жилку, остальные сомкнулись сбоку, у самого затылка. Он не сдавливал по-настоящему — воздух проходил, тонко, со свистом, — он держал. Взвешивал. Давал прочувствовать со всей ясностью, с какой лёгкостью эта рука может сомкнуться до конца, и наслаждался тем, что не смыкает.
И держал он — Саймон осознал это сквозь ужас, по самой выверенности движения — привычно. Умело. Чуть ниже челюсти, ровно с тем расчётом, чтобы назавтра на белой коже не осталось ни единого следа.
Джейкоб придвинулся вплотную, вжимая его в шкафчики уже не только рукой — всем собой. Горячее, литое, почти голое тело прижалось к мокрому телу Саймона: грудь к груди, бедро втиснулось между его дрожащих ног, раскалённая кожа — к остывающей, влажной. Их разделяло одно сползающее полотенце и тонкая ткань чужих плавок, и близость эта была такой оглушительной, такой непристойно полной, что у Саймона поплыло в голове. Он висел между ладонью на своём горле и чужим телом, вжатый, распятый, не в силах шевельнуться, — и с ужасом, с отвращением к себе чувствовал, что голова у него плывёт не от одной нехватки воздуха.
— Я думал, ты просто чёртов придурок, — проговорил Джейкоб, наклоняясь к самому его лицу. Дыхание у него стало тяжёлым, шумным; ноздри раздувались. — Странный, дёрганый, бесполезный придурок. А ты, оказывается, ещё и извращенец. Ты правда решил, что тебе можно? Что я позволю? Что мне нужен... — он медленно, издевательски окинул взглядом всё, что держал прижатым к шкафчикам, — ...ты?
Пульс под его большим пальцем колотился — частый, мелкий, захлёбывающийся, как у пойманной птицы. Джейкоб ощущал его всей ладонью, и от этого ощущения — чужой жизни, бьющейся у него в руке; чужого страха, отдающегося прямо в кожу, — по его собственным венам разливалось глухое, тягучее, свинцовое удовольствие. Дышать он стал глубже. Ему было хорошо. Так, как бывало только в такие минуты — когда этот мальчишка дрожал, ломался, обмирал под его руками, — и ни Присцилла, ни поле, ни рёв трибун не давали ничего даже отдалённо похожего. В эту мысль он не стал всматриваться, как не всматривался никогда. Он просто стоял и пил чужой ужас — жадно, глотками, как пьют воду после долгой жажды. И запретил себе замечать, что дыхание сбилось здесь не у одного Саймона.
Его взгляд сполз ниже — по запрокинутому бледному лицу, по шее под собственной ладонью, по голой груди, по вздрагивающим рёбрам, — и зацепился за синяки.
Вблизи они были ещё отчётливее: целая россыпь по белой коже, свежие поверх сходящих, лиловое поверх жёлто-зелёного. Свои Джейкоб узнал сразу — вот эти, у плеча, аккуратным отпечатком пальцев. А широкое пятно на рёбрах, тяжёлое, с размытыми краями, было не его. Крейг. Его почерк — бить с оттяжкой, всей массой, не соразмеряя силу, потому что соразмерять ему нечем.
Джейкоб смотрел на это чужое пятно на этой коже, и внутри у него медленно, снизу, поднималось раздражение — тупое, необъяснимое, злое. Это не была жалость: жалеть он не умел и не собирался учиться. Это было другое чувство, куда более уродливое и куда менее позволительное, и разбираться в нём он не стал. Он просто перевёл свободную руку — и надавил пальцами на лиловое пятно. Неспешно. С нажимом. Глядя Саймону в глаза.
Саймон дёрнулся всем телом; из перехваченного горла вырвался тонкий, задушенный звук.
— Крейг? — спросил Джейкоб почти светски. И, не дожидаясь ответа, чуть качнул головой: — Перестарался.
Что это было — оценка, недовольство, , — не понял бы никто. Меньше всех — он сам.
— Джейкоб... — прохрипел Саймон. — Пожалуйста... всё было не так...
— Да ну. — Джейкоб склонился ниже, к самому его уху, и голос его упал, сделался тихим, вкрадчивым, почти нежным — и от этой нежности было страшнее, чем от рыка. — А глаза твои говорят другое, малыш. Сказать, что они говорят? — Горячее дыхание обжигало висок. — Что ты прямо сейчас готов встать передо мной на колени. Вот попроси я — и встанешь. Ну. Скажи, что я вру.
Саймон зажмурился. По щеке, обжигая, поползла слеза, за ней вторая.
Это было хуже удара. Хуже колы, хуже хохота целой столовой, хуже всего, что с ним делали за все эти годы. Потому что раньше его били за то, кем он не был, — за фрика, за странного, за удобную мишень. А сейчас его впервые ударили тем, кем он был на самом деле. Самое потаённое, самое стыдное, то, что он прятал даже от собственного отражения в зеркале, Джейкоб вытащил на свет одной фразой — и теперь держал на раскрытой ладони, разглядывая с холодным любопытством, как разглядывают что-то мелкое, пойманное под стакан.
И чудовищнее всего было то, что под животным ужасом, под стыдом, от которого хотелось умереть на месте, в нём тонко, гадко, предательски звенело ещё одно — то, в чём он не признался бы ни одной живой душе и за что ненавидел себя сильнее, чем Джейкоба, Крейга и отца вместе взятых. Горло помнило тяжесть чужой ладони не только страхом.
— Сколько? — вдруг спросил Джейкоб. Он чуть отстранился и разглядывал теперь его лицо с новым выражением — холодным, цепким, исследовательским. — Сколько ты уже так на меня смотришь? Год? Два? — Пауза, и тише: — Всё время?
Саймон не ответил. Ответа и не требовалось: молчание сказало всё, до последнего дня.
По лицу Джейкоба прошло странное движение — не улыбка, а её тень, кривая и тёмная. Он медленно осмысливал услышанное, и было почти видно, как за потемневшими глазами перестраивается вся картина: каждый прошлый раз, каждая тёмная подсобка, каждый час, когда этот мальчишка молчал, терпел и подчинялся, — всё это выглядело теперь иначе. Всё это время. Всё это время у него в руках была не просто игрушка.
Дверь раздевалки грохнула о стену.
— Эй! Какого чёрта здесь происходит?!
Тренер.
То, что случилось дальше, Саймон запомнил едва ли не отчётливее всего остального. Джейкоб отпустил его — не отдёрнул руку, как пойманный на горячем, а именно отпустил: спокойно, плавно, небрежно, как ставят обратно на полку вещь, которую брали посмотреть. Отступил на шаг. И за ту секунду, что он оборачивался к двери, его лицо перестроилось целиком: ярость, тёмный голод, кривая тень — всё стёрлось без следа, разгладилось, и тренеру уже улыбался прежний Джейкоб. Золотой мальчик. Капитан. Гордость факультета. Открытый взгляд, лёгкая досада на пустяковую заминку, ровное дыхание. Ни одна мышца не выдавала, что три секунды назад эта же рука лежала на чужом горле.
И Саймону от этого превращения стало по-настоящему жутко — едва ли не хуже, чем минуту назад. Потому что он вдруг с полной, окончательной ясностью понял: .
— Всё нормально, тренер, — легко сказал Джейкоб. — Просто разговаривали.
Тренер перевёл тяжёлый взгляд с него на Саймона — мокрого, вжатого в шкафчики, в сползшем полотенце, с трясущимися руками.
— Саймон? Это так?
Молчание длилось секунду. Сказать правду было невозможно — и не потому даже, что не поверят, хотя не поверят тоже. А потому, что правда была не про Джейкоба. Правда была про него самого — и её только что произнесли вслух в этой самой комнате.
Саймон едва заметно кивнул.
— Одевайся и на выход. — Тренер повернулся к Джейкобу: — А ты — на поле. Живо.
— Уже иду.
Но Джейкоб не пошёл сразу. Он неторопливо, со вкусом подтянул к себе сумку, достал форму и стал одеваться — размеренно, спокойно, словно в комнате не было ни раздражённо сопящего в дверях тренера, ни времени, ни того, что только что случилось. Футболка. Шорты. Сел на скамью зашнуровать кроссовки — не спеша, аккуратными петлями. В этой демонстративной неторопливости было последнее, самое наглядное напоминание: распоряжается здесь он. Всегда он.
Проходя мимо Саймона, он на короткое мгновение придержал шаг. Не коснулся — теперь было нельзя. Только наклонился, ровно настолько, чтобы услышал один Саймон, и уронил вполголоса, почти ласково:
— Мы не договорили, малыш.
И вышел. Дверь захлопнулась за ним и за тренером, отрезав шум коридора.
Раздевалка оглохла. Остались капель где-то в душевых, гул труб в стенах да собственное рваное, никак не выравнивающееся дыхание. Саймон стоял, держась лопатками за шкафчики, потому что ноги отказывались держать его сами. Горло всё ещё помнило чужую ладонь — её вес, её жар, её страшную небрежную власть — и он знал, что будет помнить её ещё очень, очень долго.
Худшее случилось. Тайна, которую он хоронил в себе годами, глубже всех синяков, лежала теперь в чужих руках.
И что Джейкоб сделает с ней дальше — об этом Саймон не мог даже думать. Пока не мог.
Экран гаснет.
Продолжение в следующем эпизоде.